Сидя на троне, покрытом накидкой с символами монаршей власти, Конн с нетерпением ожидал окончания этого казавшегося бесконечным прохода. Он старался удержать на губах улыбку и не выглядеть слишком мрачно, сознавая, что это довольно трудно на фоне роскошного убранства тронного зала. В отличие от гостей и придворных, старавшихся явить миру пышность и дорогое убранство своих одеяний, король был облачен в темный камзол, и строгость его костюма смягчало лишь рубиновое ожерелье и золотой медальон с изображением оскаленной львиной морды.

— …Я научился врачевать гнойные язвы, затягивать рваные и колотые раны, изгонять лихорадку и облегчать роды, — услышал король бубнящий голос чернокнижника. — Я постиг тайну изготовления цветного стекла, которое не бьется даже от удара арбалетной стрелы. Я…

Конн отыскал, наконец, взглядом дочь Альфреда-летописца. В окружении двух юных пажей и старой кормилицы, Эльтира стояла возле стены, противоположной той, где расположились аргосские вельможи во главе со своим сюзереном. Ее гладкое темно-синее платье было перехвачено в тонкой талии поясом того же цвета, золотая подкладка длинных рукавов, спускавшихся к полу, служила единственным украшением наряда.

Платье казалось бы излишне строгим, если бы не глубокое декольте, обнажавшее не только смуглые плечи, но и высокую крепкую грудь аргоски. У многих придворных дам вырезы были не менее смелые, но ни одна из них не могла похвастаться столь тонко подобранным цветом платья, оттенявшим гладкую свежую кожу плечей и груди, похожую на бархатистую кожицу персика. Конн отметил, что многие придворные модницы украдкой бросают завистливые взгляды в сторону аргосской беглянки.

Взгляд низкорослого мужчины, стоявшего, подбоченясь, у стены напротив, не был ни мимолетным, ни завистливым. Правитель Арракос неотрывно глядел на Эльтиру, и в его черных зрачках метались искры бешеной ярости…

— Все это не может служить оправданием черных дел, творимых под покровом ночи. — Грубый голос месьора Шатолада снова вернул Конна к судебному разбирательству. — В Тарантии достаточно лекарей и стеклодувов. Ты же, таясь от властей, предался гнусному колдовству и повинен смерти!

— И откуда ты только взялся? — пробормотал король с рассеянностью несколько большей, нежели подобало Верховному Судье.

— Я уже говорил…

Голос чернокнижника вдруг изменился: стал спокойным и сильным. Колдун поднялся с колен и дерзко глянул прямо в глаза короля.

— Разрешите, Ваше Величество, ответить стихами.

Он произнес это с изысканной небрежностью записного царедворца и даже слегка поклонился, отставив ногу.

— Что? — взревел Шатолад. — Да как ты смеешь… Стража!

Конн остановил градоначальника нетерпеливым жестом.

— Говори, колдун, но горе тебе, если твои вирши меня не заинтересуют.

— Уверен, что это не так, государь.

И чернокнижник, взгляд которого стал вдруг весел, продекламировал:

Его слова слышали все в зале, но никто их не понял. Гневный гул пронесся над рядами гостей и придворных, потом все затаили дыхание, ожидая, что скажет король.

Конн восседал на троне безмолвно, крепко сжав пальцами подлокотники, украшенные резными львиными головами.

— Говори дальше, — потребовал он, наконец.

— Вы спрашивали меня о тайных чарах, Ваше Величество, — с легким поклонам отвечал колдун. — Там, откуда я прибыл, многим подвластны силы, о которых на Гирканском материке ничего неизвестно.

— Например?

— Например — оживление камней. Скажем, имеется некий багровый кристалл… Но обо всем этом я расскажу, если вы, государь, удостоите меня чести приватной беседы.

— Этот человек безумен, — быстро и тихо заговорил Верховный Жрец, склоняясь к плечу короля со своего сиденья, — его следует немедленно отправить обратно в Железную Башню и подвергнуть пытке огнем, дабы колдун открыл все в присутствии дознавателей…

— Здесь решаю я, — вполголоса бросил Конн. И, уже громче, приказал Шатоладу: — Велите страже держать этого человека у меня на глазах до окончания церемонии. Позже я поговорю с ним.

Гарольды уже подносили трубы к губам, дабы возвестить окончание Королевского Суда, как вдруг вперед выступил Арракос. Преклонив колено и придерживая длинную шпагу, он прокричал голосом мощным, как боевой рог: «Суда и справедливости, требую справедливости!»

И снова недоуменный ропот прокатился над толпой собравшихся. Высочайшего разбирательства в дни Торжества Иштар мог требовать и простолюдин, и вельможа, но никогда еще не случалось, чтобы высокородный нобиль воспользовался своим правом и вынес на всеобщее внимание свои дела.