— А куда же власть смотрит, правительство, наконец? — продолжал удивляться дядя.

— Нынешние власть и правительство, дорвавшись до гигантской кормушки, заботятся прежде всего о своих кошельках и думают только о собственной шкуре. Надежда на одно: авось, когда карманы набьют, и обратят всё-таки внимание на нужды простых людей…

— Плохо дело, — нахмурился дядя. — Выходит, в России опять смута началась… Видать, никак русскому народу без этого не обойтись.

— Может, и так, — подсунул я ему мелко нарезанные кусочки жареного мяса, — но вас-то теперь, я надеюсь, судьба ждет получше, вам больше повезло. Вернетесь ведь уже в почти европейскую державу — пусть и маленькую, но зато независимую Латвию! Положат вам пенсию от Евросоюза, Кристинка отучится — откроет кондитерскую лавку… Не жизнь, а праздник!

— Честно сказать, вовсе не о такой жизни мечтал я все последние годы, — недовольно нахмурился Владимир Васильевич. — Да, надеялся, конечно, рано или поздно вернуться домой, но — в Союз, в страну победившего социализма!

— А вернетесь в страну победившего капитализма, — хохотнул я. — Впрочем, что это мы всё о политике да о политике? Ешьте лучше, вам сил нужно набираться. Отдыхать осталось максимум час, а потом — снова по коням!

— А куда мы, кстати, направляемся? — поинтересовался наконец старпом. — И кто эти люди, что едут с нами? Они, кажется, представились ночью, но я тогда словно в дурмане каком-то был и, к сожалению, имен их не запомнил…

— Девушку зовут Найтли Лау, она дочь моего знакомого золотопромышленника из Южной Африки. А второй спутник — ее телохранитель, Вилли Зомфельд, он родом из Германии.

— Ну и жизнь пошла, — покачал головой дядя. — Золотопромышленники, охранники тела… А почему, позволь спросить, они едут с нами? Или у тебя с этой девицей роман? Если так — поздравляю! На лошади держится, словно королева! Да и глаза… ишь, прямо как звезды горят!

— Согласен, — кивнул я, — девушка она замечательная. Это вы еще в вечернем платье ее не видели — вообще глаз не отвести!

— То-то я заметил, ты на нее всё время поглядываешь, — подмигнул дядя.

— Нет, нет, это совсем не то, о чем вы думаете! Я ведь уже несколько лет как женат, так что стараюсь соблюдать дистанцию. Тем более с дочерью человека, который во многом помог мне. Просто… просто так сложилось… — разумных слов и аргументов не хватало, — короче, просто я не смог отказать ей в совместной поездке.

— Пусть так, — хитро улыбнулся дядя в усы, — только, чувствую, будет у тебя с ней продолжение…

— Ох, Владимир Васильевич, — искренне вздохнул я, — мне, честно говоря, сейчас не до романов. Выпутаться бы поскорее из того положения, в котором мы здесь оказались.

Голубые глаза старпома зажглись неподдельным интересом, но тут подошел озабоченный, как всегда, Зомфельд и, красноречиво взглянув на часы, скомандовал подъем.

Лишь поздно вечером, на очередном привале, я вкратце изложил дяде подробности: начиная с момента своего приезда в Лауфилд и заканчивая событиями минувшей ночи. Рассказывая о последних минутах жизни-здоровяка Уно, вспомнил вдруг о снятом с него кожаном мешочке, который я еще днем, когда он начал ощутимо натирать мне шею, переложил в сумку. Теперь же, как бы в подтверждение своего рассказа, я извлек его наружу:

— Вот этот кисет болтался у бедолаги на шее, а я второпях прихватил его…

Глаза Владимира Васильевича расширились.

— Если в нем лежит то, что я думаю, — внезапно охрипшим голосом произнес он, забирая у меня мешочек, — тогда наши с тобой жизни, Сашок, не стоят теперь и полушки.

С этими словами он ослабил затяжку ремешка и высыпал содержимое мешочка в стоящую перед ним пустую тарелку. О дно с характерным звуком звякнули белесые полупрозрачные камешки, а поверх них — треугольный, довольно грубо отполированный кристалл размером с детскую ладонь.

— Нам конец, — нервно отшатнулся Владимир Васильевич, — теперь с нас точно кожу сдерут!

— Из-за этих осколков кварца? — недоверчиво протянул я руку к самому большому и красивому камню.

— Какого кварца?! — дядя уже торопливо складывал камушки обратно в мешочек. — Это, чтоб ты знал, самые настоящие алмазы! Просто они не обработаны, потому и выглядят столь невзрачно. А у тебя в руке — самая главная и ценная реликвия Аминокана, предмет его гордости! У этого камня даже имя есть — «Глаз Лобенгулы»!

— Лобенгулы? — механически переспросил я, не в силах оторвать взгляд от кристалла.

— Я, Сань, хоть и небольшой знаток местных легенд, но слышал, что Лобенгула был самым жестоким и скорым на расправу королем кафров, а этот камень наделен, вроде бы, какими-то магическими свойствами… Кстати, — понизил старпом голос, отнимая у меня кристалл, — а твои друзья в курсе, что ты снял мешочек с Гансези?

— Вряд ли, — пожал я плечами, — откуда? Говорю же, спонтанно всё случилось, по наитию… Я и сам-то сразу об этом забыл…