Поскольку нервы у всех были напряжены до предела, притормозить Вилли не догадался, и единственное, что я мог сделать, — это просто придерживать парня через окно за рубаху. Так мы и летели несколько километров: орал водитель, ржали лошади, вопил дядя, громко матерился по-немецки Зомфельд. В какой-то момент мне стало даже смешно: в далекой африканской стране на стареньком убогом грузовичке от неведомых головорезов спасаются русский, латыш (по паспорту), немец, южноафриканская красавица и чернокожий абориген! Да-а, тот еще компот…

Вдруг позади вновь грохнул карабин. Водила умолк, Вилли от неожиданности нажал на тормоз, забыв при этом выключить сцепление. Разумеется, тут же, поперхнувшись, замолк и мотор. Вспомнив, что мой автомат разряжен, я торопливо сменил обойму и лишь после этого осторожно выглянул из кабины. Вокруг не было ни души. Не считая водителя, громко рыдавшего у крыла правого колеса. Я, больше беспокоясь за дядю, перемахнул через борт. Открывшаяся взору картина потрясла омерзительным натурализмом: пораженная копьем лошадь дергалась в предсмертных конвульсиях, залив кровью практически весь настил. Оставшиеся в живых кони, сбившись в кучку, испуганно ржали.

— Я ее пристрелил, — качнул дядя стволом карабина. — Чтоб не страдала.

— Кто на нас напал, как вы думаете? — задал я ему вопрос, не узнав при этом своего голоса.

— Люди Аминокана. Я узнал одного из них. Его звали на французский манер — Люсьен. Это как раз тот, кого ты срезал на шоссе… Да-а, племянничек, смотрю, ты тоже постепенно втягиваешься в местные междоусобицы… Смирись! Видать, такова у нас с тобой планида…

В путь мы тронулись минут через десять, когда все более-менее успокоились. По предложению Вилли решили слегка изменить маршрут. За руль уселся теперь сам водитель, я же остался в кузове с дядей. Душу переполняли тупая тоска и злость на самого себя. Я стал преступником, убийцей и по законам любого государства подлежал теперь суровому наказанию. Отныне мне оставалось лишь бегать и скрываться от правосудия…

Миновав несколько хаотически разбросанных деревушек, грузовик свернул в чащу, и, выехав на свободное от деревьев пространство, водитель заглушил мотор.

— Алекс, — крикнул Зомфельд, — спускай доски, меняем транспорт!

Я не возражал. Бездумно, словно механический робот, открыл замки заднего борта, помог спустить сперва дядю, потом — скользящих по крови лошадей. Погибшую лошадь тоже хотели вытащить, но водитель умолил нас оставить ее ему — в качестве своеобразной доплаты за беспокойство. Поблагодарив за обещанные и полученные от меня пятьдесят долларов, парень распрощался с нами с явным облегчением, и грузовик вскоре скрылся из виду. Мы же в который уже раз принялись перераспределять груз. Поскольку лошадей теперь на всех не хватало, нам с Зомфельдом выпало следовать дальше пешком.

Воистину человек — странное и непостижимое существо. Сейчас, когда я вел лошадей с носилками, а Вилли брел, держась за стремя Найтли, меня начала терзать жгучая ревность, хотя минутами раньше голову одолевали совсем другие мысли. Я жутко завидовал немцу! Особенно когда в разговоре девушка склоняла к нему голову и ее атласные локоны, словно нарочно, гладили его покрытую белесой щетиной щеку. Однако вскоре нещадное солнце, поднимающиеся от земли тропические испарения и тупая боль в ногах заставили отвлечься от столь несвоевременных мыслей.

Между тем вокруг нас расстилался настоящий земной рай! От куста к кусту степенно и горделиво передвигались группки жирафов. Вдали мелькали белые пятнышки изящных и быстрых газелей. Сытые пятнистые кошки, развалившись в послеобеденной дреме на сучьях громадных баобабов, провожали нас желтыми, алчно прищуренными глазами. Мы же стремились поскорее удалиться в бездонные глубины леса, надеясь хоть там обрести относительную безопасность.

Утром, после короткой и беспокойной ночи, мы нашли мертвой еще одну лошадь. Ее смерть была совершенно необъяснимой и подозрительной, однако факт оставался фактом. Растерянно побродив вокруг неподвижной туши и осознав весь ужас сложившегося положения, решили хорошенько продумать дальнейшие действия. Споры при этом разгорелись нешуточные. Мы с Найтли склонялись к тому, чтобы продолжить движение на юг и постараться хотя бы к завтрашнему вечеру добраться до селения Мангуэзе. Дядя категорически советовал не лезть в джунгли и призывал вернуться на более-менее обжитую трассу. Вилли же — как всегда, энергично, — настаивал на резком повороте в сторону относительно близкой реки: мол, передвигаться на плоту или лодке безопаснее, поскольку на воде не остается следов.

— При всем уважении к вам, — горячо доказывал он Владимиру Васильевичу, — я против возвращения на трассу! Люди, напавшие на нас там, запросто могут повторить попытку. К тому же на оставшихся двух лошадях мы, сами понимаете, не сможем передвигаться быстро. Если верхом в первые дни пути мы преодолевали по тридцать-сорок миль в день, то пешком, да еще с носилками на плечах, в лучшем случае одолеем максимум десять…

В итоге победила точка зрения Зомфельда. Пила и топор у нас имелись, а изготовить небольшое плавсредство Вилли пообещал буквально за день.

Бросив часть снаряжения посреди дороги, мы погрузили самое необходимое на двух лошадей и неторопливо двинулись через лес, ориентируясь в основном по компасу. С проселочной дороги давно уже сбились, поэтому часто шли просто наугад, уповая на то, что рано или поздно обязательно упремся в речную долину.

На третий день пути появились первые приметы близости водной артерии: более густая и сочная зелень, множественные крохотные ручейки, бодро пробивающие себе дорогу в красноземе, увеличение числа попадающихся на пути змей.