— Расстрелять их по законам военного времени я, к сожалению, пока не имею права, Уголовный кодекс уважаю, так что ограничился арестом. Об этом я сообщил нескольким журналистам, в том числе и американским. Сейчас арестованные убирают территорию, чистят туалеты. Блеснут в труде — отпущу раньше. Питание у них калорийное, все довольны. Так и передайте Сабатину. Это все. Дежурный вас проводит…

Вечером позвонил Сабатин-Шах. Он любезно похвалил военную хитрость Лаврентьева и перешел к делу:

— Командир, этих трусливых щенков можешь оставить себе, но верни мне оружие.

— Оружие ты не получишь, а вот щенков забирай, вырастут, может, собаками станут.

— Зачем, командир, тебе неприятности?

— Сабатин, ты еще не понял? Меня пугать — себе дороже…

И тут же грукнул еще один звонок. «Москва. Чемоданов!» — с тихой тоской понял Лаврентьев и выразительно посмотрел на Штукина, который минуту назад появился в кабинете. Действительно, это был генерал. Комдив доложил по команде про захваченное оружие и пленных, и вот теперь начались последствия.

— Ты что там натворил, Лаврентьев? — забулькал знакомый голос.

— Меня попытались захватить в заложники, — устало начал командир. — А я не согласился.

— Я не об этом! Зачем тебе было связываться с этим оружием? Тем более людей на гауптвахту сажать! Ты что, прокурором себя возомнил?

— Меня больше часа держали под дулами автоматов. Может, мне еще извиниться тогда надо было?

— У тебя нейтралитет, а ты его попрал!

Лаврентьев почувствовал, как накаляется генеральский голос.

— Это они нарушили, товарищ генерал! А я отреагировал, как подобает командиру российского полка, а не блудливому миротворцу.

Чемоданов умолк, видимо, осмысливая услышанное, потом, наполнившись воздухом, забулькал с новой силой:

— Лаврентьев, ты забыл, с кем и как разговариваешь! Немедленно отпусти пленных и верни оружие!

— Оружие я уничтожил! — соврал Лаврентьев.

— Очень плохо! Мы ведем перспективную работу, а ты, понимаешь, палки нам в колеса вставляешь! Ты меня хорошо понял, Лаврентьев?

— Понял, — после паузы отозвался командир и тихо добавил в сторону Штукина: — Создается впечатление, что у Сабатина прямая связь с Москвой.

— Хорошо, — тут же успокоился генерал и спросил: — Как там мой геройский родственничек поживает?

— Какой?

— Чемоданов, естественно.

— Чемоданаев?

— Ну да! Что ты там, в самом деле! — раздраженно послышалось из трубки. — Представление написал?

— На кого? — не понял Лаврентьев.

— Посмотрите, опять придуривается! Или еще не очухался после того, как побывал в заложниках? Единственный солдат остался в полку, все разбежались, а ты не знаешь, на кого писать представление на орден. Да, орден «За особое мужество». И поторопись!..

Неожиданно связь прервалась, и Лаврентьев спросил:

— Ты что-нибудь понял? Представление на этого раздолбая! Где он, кстати?

Штукин зачем-то посмотрел на часы и ответил:

— Спит в санчасти.

— Подагра мозга. Он считает Чемоданаева своим родственником.

Штукин замялся, потер пальцами переносицу.

— Тут такое дело получилось… — аккуратно начал майор. — Этот Чемоданов то ли не расслышал, то ли не понял, но решил, что наш боец — его родственник. Я попытался его переубедить, а он перебивает, бормочет, как индюк, что у него редкая потомственная фамилия и ошибок быть не может. И он в разговоре напрямую сказал, что надо представить Чемоданова к правительственной награде. Я уклончиво пообещал. Может, и офицеров заодно представим…

— Не городи чушь! Наши офицеры выбросят в помойку награды, если вместе с ними наградят и этого бездельника. — Лаврентьев подозрительно глянул на Штукина. — А ты чего такое живейшее участие принимаешь? Что-то и тебе перепадет, в академию трассу расчищаешь?

— Евгений Иванович, ведь мы с вами насчет академии договорились!

— Отпущу, но не вздумай писать представление на этого гоблина.

Тут снова позвонил Чемоданов. Генерал сообщил такую новость, от которой у Евгения Ивановича сразу зачесалась спина и засвербело в ухе: через два дня полку предписывалось выделить усиленную бронегруппу и выдвинуть ее на прикрытие границы. Сначала он не поверил своим ушам, но еще более изумился, когда генерал назвал количество необходимой техники: пять танков и десять бронетранспортеров с экипажами.

— У меня же людей нет! Кого я в полку оставлю? — заорал Лаврентьев так сильно, что за окном снялась с деревьев стая ворон и, откаркав, опустилась на крышу столовой.

— Если не прикроем границу, твой полк сметут как щепку, — зажужжало в трубке.

— На месте постоянной дислокации меня никто не сметет! — еще громче прокричал Лаврентьев. Его фразу хорошо расслышали прохожие за полковым забором.

— Оставишь необходимое количество для охраны, остальных на южные рубежи республики. И это приказ.