В подземельях старой колониальной тюрьмы гнездилась вязкая, осязаемая тишина.

С арочных сводов бетонного бункера срывались тяжелые капли влаги, но даже звук их падения глох, растворялся в безмолвии пустых залов.

Внешний мир больше не существовал. Полчаса назад он еще напоминал о себе глухими раскатами далекого грома и едва ощутимым колебанием многометровых стен, но теперь прекратилось и это…

Саша стояла во тьме, погасив фонарь, и чувствовала холод.

Пробирающий до костей холод собственной могилы.

Справа от нее возникло бледное пятно света.

Она повернулась, спокойно, можно даже сказать — безразлично, наблюдая, как в тусклом свете подсевшего фонаря проступает контур человеческой фигуры.

Это был Николай… Ну конечно. Николай и Ваби.

Маленький мутант да Черч — вот те двое, кто не испытывал тягостной обреченности их положения. Первое, что сделал Ваби, оказавшись в относительной безопасности, — это стянул скафандр и, устроив из него нечто среднее между гнездом и постелью, моментально уснул, демонстрируя полное безразличие к окружающему миру своим громким сопением.

Черч, повертевшись под ногами людей и немного поскулив, улегся рядом с ним. Прижавшись мокрым боком к спине Ваби, он тоже засопел.

Пятно света приблизилось, высветив блестящие лужи у ног Эйзиз.

Николай шел неестественно выпрямив отшибленную спину. Два осколка все же прошли сквозь скафандр и бронежилет, но, к счастью, раны оказались несерьезными — они больше походили на длинные порезы.

«К счастью?.. — горько подумала Саша, наблюдая, как Ваби обходит лужу. — Быть может, он сейчас завидует Линксу, который не приходил в сознание с того самого момента, как его изорвало гранатным взрывом? Или это я завидую тем, кто пребывает в небытии?»

Она внутренне содрогнулась, поймав себя на мысли, что впервые ее преследует настоящий страх…

Эйзиз не привыкла лгать самой себе. Она тысячи раз смотрела в глаза смерти, но то было совершенно иное чувство… Когда идет бой и время измеряется миллисекундами, умереть не страшно — избыток адреналина в крови топит в себе здравый смысл, и все выглядит совсем иначе…

А вот стоять посреди мрака и тишины собственного склепа, четко осознавая, что погребен заживо под тоннами щебня, в который ковровая бомбардировка превратила старый форт, — вот это оказалось по-настоящему страшно. В осознании безвыходности положения и собственной беспомощности было что-то мерзкое…

Измученный взгляд Саши следил за фигурой приближающегося Николая, а в голове прокручивался один и тот же вопрос: как долго они будут умирать? Сколько в состоянии протянуть человек в замкнутом пространстве склепа? И что придет раньше — безумие или физическая смерть?

В другой момент она бы не стояла, как истукан, а пошла бы навстречу фон Риттеру, тем более что Николай казался ей тем единственным человеком, что мог бы перевернуть всю ее жизнь. Она чувствовала — финальные мгновения того страшного боя сблизили их так, как не смогли бы сблизить прожитые вместе годы…

На глаза Саши вдруг навернулись слезы.

Она не хотела, чтобы он подходил к ней, не хотела слышать его голоса, не хотела видеть его черт лица и отраженного в них спокойствия, потому что это было все, что она могла бы полюбить, но увы… Ее чувства тоже оказались погребены тут вместе с ней…

— Они убрались… — Николай, словно почувствовав ее отчужденность, остановился в нескольких шагах от Эйзиз.

— И что? — с непонятным ей самой вызовом спросила Саша.

— Ничего, — пожал плечами фон Риттер так, словно речь шла о вещах само собой разумеющихся. — Пока тебя не было, Рорих вскрыл второй запечатанный склад, — сообщил он, — там оказалась аккумуляторная подстанция.

Саша вдруг резко вскинула голову.

— Ник, зачем это все? — выдохнула она прямо ему в лицо. — Теперь мы из принципа будем заниматься этой мышиной возней? Чтобы прожить еще день или два? Будем ловить крыс, пауков, дождемся, когда загниет плоть на наших ранах, будем мучиться, подбадривая друг друга… — она не выдержала и отвернулась. — Я не хочу… — несколько секунд спустя добавила она, немного успокоившись. — Ты знаешь, Николай, пока были шансы, я боролась. Но нас приказано уничтожить во что бы то ни стало, и вот результат — мы уничтожены. Не честнее ли признать это?..

— И что, по-твоему, мы должны будем сделать, признав, что погребены заживо? — в голосе фон Риттера промелькнули незнакомые ей нотки.

— Николай, если ты хочешь цепляться за жизнь, я не могу тебе ничего сказать. Это твое дело. Но я не хочу умирать медленно и трудно, ты понимаешь?!

— Понимаю.

Николай поднял взгляд и при свете укрепленного на шлеме фонаря пристально посмотрел в ее изможденное лицо, которое при неярком освещении вдруг приобрело землистый оттенок.

— Я не буду тебе лгать, Саша, — мы действительно попали в страшную переделку, — медленно произнес он. — Но рано говорить о том, что нас больше нет… Знаешь, — он внезапно грустно улыбнулся, присев на корточки — стоять, выпрямив ранению спину, оказалось слишком мучительно, — когда я был маленьким, то, глядя на мать, думал, что на свете больше нет такой женщины…