– …Мне казалось, он любит черный, – Динка сказала это тихо, да Нонна все равно не прислушивалась. Нонна вообще редко кого слушала, кроме себя.

Она померила еще красное, широкое, приговор которому Динка вынесла мгновенно: вот если бы борец сумо был невестой и собрался выходить замуж…

В итоге остались синее и черное. Нонна выбрала синее. Возражать Динка не стала – смотрелось эффектно. А черное ей вдруг захотелось купить самой. Она ведь тоже приглашена на бал, Нонна права. Не в джинсах же идти.

Динка представила себя на высоких каблуках, в черном платье с разрезом, с розой в зачесанных волосах – и стремительную испанскую гитару, и темную тень навстречу…

А синее Нонне идет. Вполне стильно. И даже убойно.

Все как она хочет.

Только любимый Никитин цвет все-таки черный. Чем дальше Динка общалась с Никитой и Нонной, тем больше удивлялась – они как будто не слышали и не видели друг друга. И дело не в том, что они любили разные фильмы, что Нонна предпочитала голливудские блокбастеры, а Никита – авторское кино. Но Никита, такой внимательный с ней, Нонну все время шпынял, подкалывал и пропускал мимо ушей почти все, что она говорила. А Нонна жила в святой уверенности, будто все, что нравится лично ей, – нравится и Никите тоже. И никогда не спрашивала его самого. Прям как Динкины родители…

Февраль

(после долгого перерыва)

Господи, господи, что мне делать? Какую чушь я тут несла. Какой маленькой девочкой я теперь себе кажусь. Дура, дура, во дура!

Нет, надо быть честной.

Динка, ты ж не будешь врать сама себе?

Нет, не буду. Я же не делаю ничего дурного! Он такой же свободный человек, как я. Он – не чужая собственность. Поэтому… он сам может выбрать. А для этого он должен знать правду. Я так решила.

Ну и дура.

Ну и пусть дура.

Я маленькая девочка. Я маленькая девочка в короткой юбке. Я живу «нидлячего». Я все забыла. Я не хочу больше ни о чем думать.

Я хочу танцевать.

И чтобы всегда шел снег.

– Ревете тут, как дикие паровозы, ша, мешаете!

Динка обошла сердитую ведущую, которая шикала на парней из танцевалки. Тут, за кулисами, было сумеречно, тесно. На скамейках и стульях валялись костюмы, куртки, пакеты, вполголоса переговаривались девчонки, повизгивали, протискиваясь вперед, малыши. Где-то здесь толкался и Никита.

Она нашла его в дальнем углу, на корточках, с пачкой текстов на коленях. Он быстро просматривал листы и черкал что-то на полях. К нему то и дело подходили с вопросами.

– А, привет, извини, не могу оторваться, запара по полной…

– Да я всего на минутку. Вот, держи, это тебе.

Никита повертел праздничный конверт, в котором угадывалось нечто большее, чем простая открытка:

– Ого! Это валентинка такая? Поэма, что ли?

– Да. Нет. Сам прочтешь. Только не сейчас.

– А чего не… – Тут Никиту потянули за рукав, он отвлекся, и Динка тотчас нарочно спряталась за чью-то широкую спину. Посмотрела, как он ерошит волосы, соображая, что в сценарии нужно переставить местами, как спорит и тычет ручкой в текст, да и двинулась тихонечко обратно. Похоже, ему сейчас совсем не до нее. И хорошо, и прекрасно.

Уже в кулисах ее поймал Толик.

– Ты чего не в зале? Там уже все почти собрались. Слушай, у меня просьба на миллион! Когда мой танец объявят – встань справа у самой сцены, у колонки.

– Зачем?

– Сюрприз. Прыгну на тебя сверху и поцелую. Ты заразишься и тоже станешь ходить в танцевалку.

– Ага, и бегать ночами по крышам, и танцевать стриптиз вокруг телевизионной антенны. И зубами на лету ловить вертолеты.

Толик округлил глаза.

Динка показала ему язык и побежала в зал. Следом неслось:

– Дин, без шуток! Справа, у колонки, обязательно… это очень важно!

Зал был битком. Он шевелился, шаркал ногами, покашливал, смеялся, вскрикивал – в общем, предавался мукам ожидания.

Динка отыскала глазами Нонну – та сидела у центрального прохода, с девчонками, – но пробиваться к ней не стала, а скользнула по боковому проходу к самой сцене. Она шла и пританцовывала на ходу, протискивалась, уступала дорогу, а внутри пульсировала тревожная нервная веселость. Хотелось непонятно чего. Безумств.

Интересно, он уже прочел?

Свет померк, в зале захлопали, засвистели, зашикали. На сцену под романтическую музыку поднялись ведущие, принялись что-то читать, торжественное, из красных папок. Динка не слушала, не воспринимала. Кровь покалывала изнутри, как будто в сердце искрил бенгальский огонь. В голове была одна мысль – прочел или не прочел? Не знает… или уже знает?

Она очнулась, только когда зазвучала тягучая гитара, зарокотала, рассыпая знакомый тревожный мотив. «Ой, это же танго! – узнала она. – Где-то я уже слышала эту гитару, точно слышала…»