Одна клавиша полуутоплена,

Еще теплая.

(Бьет.)Ой, нота какая печальная!

Сама, вероятно, в спальне.

Услышала нас и пошла наводить марафет.

«Уходя, выключайте свет!»

«Проходя через пороги,

предварительно вытирайте ноги.

Потолки новые –

предварительно вымывайте голову».

Вот моя теневая спальня.

Ой, как развалено…

Хорошо, что жены нет.

Тень от Милы, Нади, Тани, Ниннет

+ 14 созданий

с площади Испании.

Уголок забытых вещей!

№ 2-й,

№ 3-й,

№ 8-й – никто не признается чей!

А вот женина брошка.

И платье брошено…

наверное, опять побегла к Аэродромову

за димедролом, и…

Актриса, но тем не менее!

Простите, это дела семейные…

(В прихожей черен и непрост,

кот поднимал загнутый хвост,

его в рассеянности Гость,

к несчастью, принимал за трость.)

Вот ванная.

Что-то странное!

Свет под дверью. Заперто изнутри.

Нет, не верю! Эй, Аэродромов, отвори!

Вот так всегда.

Слышите, переливается на пол вода.

(Стучит.)Нет ответа.

(От страшной догадки он делается

неузнаваем.)

О нет, только не это!..

Ломаем!

Она ведь вчера говорила –

«Если не придешь домой…»

Милая! Что ты натворила!

(Дверь высаживают.)

Боже мой!..

Никого. Только зеркало запотелое.

Перелитая ванна полна пустой глубины.

Сухие, нетронутые полотенца…

Голос из стены:

«А зачем мне вытираться,

вылетая в вентиляцию!»

«Признаю искусство…»

* * *

Признаю искусство

и «Полет валькирий»,

но люблю кукушку

и Ростов Великий.

Жду за кинофабрикой

еле-еле-еле

звон ионафановский

и полиелейный.

Не само искусство,

а перед искусством

схожее с испугом

праздничное чувство.

Перед каждым новым

вам не шелохнуться.

Между каждым словом

с жизнью расстаются!

«Стихи не пишутся – случаются…»

* * *

Стихи не пишутся – случаются,

как чувства или же закат.

Душа – слепая соучастница.

Не написал – случилось так.

Бойни перед сносом

Памяти чикагских боен

I

Я как врач с надоевшим вопросом:

«Где

больно!»

Бойни старые

приняты к сносу.

Где бойни?

II

Ангарообразная кирпичага

с отпечатавшеюся опалубкою.

Отпеваю бойни Чикаго,

девятнадцатый век оплакиваю.

Вы уродливы,

бойни Чикаго –

на погост!

В мире, где квадратные

виноградины

Хэбитага[2]

собраны в более уродливую гроздь!

Опустели,

как Ассирийская монархия.

На соломе

засохший

навоза кусочек.

Эхом ахая,

вызываю души усопших.

А в углу с погребальной молитвою

при участии телеока

бреют электробритвою

последнего

живого теленка.

У него на шее бубенчик.

И шуршат с потолков голубых

крылья призраков убиенных:

белый бык, черный бык, красный бык.

Ты прости меня, белый убитый.

Ты о чем наклонился с высот?

Свою голову с думой обидной,

как двурогую тачку, везет!

Ты прости, мой печальный кузенчик,

усмехающийся кирасир!

С мощной грудью, как черный кузнечик,

черно-красные крылья носил.

Третий был продольно распилен,

точно страшная карта страны,