где зияли рубцы и насилья

человечьей наивной вины.

И над бойнею грациозно

слава реяла,

отпевая,

словно

дева

туберкулезная,

кровь стаканчиком попивая.

Отпеваю семь тощих буренок,

семь надежд и печалей районных,

чья спина от крестца до лопатки

провисала,

будто палатки…

Но звенит коровий сыночек,

как председательствующий

в звоночек,

это значит:

«Довольно выть.

Подойди.

Услышь и увидь».

III

Бойни пусты, как кокон сборный.

Боен нет в Чикаго. Где бойни?

IV

И я увидел: впереди меня

стояла Ио.

Став на четвереньки,

с глазами Суламифи и чеченки,

стояла Ио.

Нимфина спина,

горизонтальна и изумлена,

была полна

жемчужного испуга,

дрожа от приближения слепня.

(Когда-то Зевс, застигнутый супругой,

любовницу в корову превратил

и этим кривотолки прекратил.)

Стояла Ио,

гневом и стыдом

полна.

Ее молочница доила.

И, вскормленные молоком от Ио,

обманутым и горьким молочком,

кричат мальцы отсюда и до Рио:

«Мы – дети Ио!»

Ио-герои скромного порыва,

мы – и. о.

Ио-мужчины, гибкие, как ивы,

мы – ио,

ио-поэт с призваньем водолива,

мы – ио.

Ио-любовь в объятиях тоскливых

обеденного перерыва,

мы – ио, ио.

ио-иуды, но без их наива,

мы – ио!

Но кто же мы на самом деле?

Или

нас опоили?

Но ведь нас родили!

Виновница надои выполняла,

обман парнасский

вспоминала вяло.

«Страдалица!» –

ей скажет в простоте

доярка.

Кружка вспенится парная

с завышенным процентом ДДТ.

V

Только эхо в пустынной штольне.

Боен нет в Чикаго. Где бойни?

VI

По стене свисала распластанная,

за хвост подвешенная с потолка,

в форме темного

контрабаса,

безголовая шкура телка.

И услышал я вроде гласа.

«Добрый день – я услышал – мастер!

Но скажите – ради чего

Вы съели 40 тонн мяса?

В Вас самих 72 кило.

Вы съели стада моих дедушек, бабушек…

Чту ваш вкус.

Я не вижу вас.

Вы, чай, в „бабочке“,

как член Нью-Йоркской Академии Искусств?

Но Вы помните, как в кладовке,

в доме бабушкиного тепла,

Вы давали сахар с ладошки

задушевным губам телка?

И когда-нибудь лет через тридцать

внук ваш, как и Вы, человек,

провожая иную тризну,

отпевая тридцатый век,

в пустоте стерильных салонов,

словно в притче, сходя с ума, –

ни души! лишь пучок соломы –

закричит: „Кусочка дерьма!“»

VII

Видно, спал я, стоя, как кони.

Боен нет в Чикаго. Где бойни?

VIII

Но досматривать сон не стал я.

Я спешил в Сент-Джорджский собор,

голодающим из Пакистана

мы давали концертный сбор.

«Миллионы сестер наших в корчах,

миллионы братьев без корочки,

миллионы отцов в удушьях,

миллионы матерей худущих…»

И в честь матери из Бангладеша,

что скелетик сына несла

с колокольчиком безнадежным,

я включил, как «Камо грядеши?»,

горевые колокола!

Колокол, триединый колокол,

«Лебедь»,

«Красный»

и «Голодарь»[3],

голодом,

только голодом

правы музыка и удар!

Колокол, крикни, колокол,

что кому-то нечего есть!

Пусть хрипла торопливость голоса,

но она чистота и есть!

Колокол, красный колокол,

расходившийся колуном,

хохотом, ахни хохотом,