Я пожал плечами.

— Вот именно, — согласился Энлиль Маратович. — Нельзя сказать, что будущее известно в деталях. Но раз уж мы взяли на себя ответственность за ход истории, нам надо грамотно провести ее сквозь эти ворота. Это и просто, и очень сложно.

— Но какой смысл что-то делать, — спросил я, — если будущее все равно наступит?

— Как ты не понимаешь, — вздохнул Энлиль Маратович. — Раз Великий Вампир открыл нам часть своего плана, значит, доля ответственности за его осуществление лежит на нас. И будущее наступит в том числе и в результате наших усилий. Мы слуги Великого Вампира, Рама — и одновременно его ученики, пытающиеся разгадать великий замысел по имеющимся у нас обрывкам чертежа… Это захватывающая и страшная работа. Сегодня ты видел, как мы влияем на историю. Тонко. Почти незримо. Но тонкие воздействия — самые могущественные. Мы не контролируем мелочи. Мы следим, чтобы события вошли в определенный коридор, общие параметры которого нам известны. Мы почтительно помогаем Великому Вампиру, открывшему нам часть своего замысла. А о деталях история позаботится сама…

— А что это за «Гроза» Тургенева?

— Тургенева мы уже отработали. Этот как раз проще всего было.

— Но почему Тургенева? Может, Островского?

— Ты в школу ходил? «Гроза» Островского про то, как утопилась купеческая дочь. Про небритый лобок там нет.

— Я потому и подумал, что опечатка.

— В Ацтланском календаре не бывает опечаток, — сказал Энлиль Маратович. — Бывают лакуны. А это точно не лакуна.

— Почему?

— Потому, что пьесу эту реально в будущем нашли. Разве непонятно?

Я неуверенно кивнул. А потом спросил:

— А как ее тогда… отработали? Ведь Тургенев умер.

— Что, Тургеневых мало? Мы живого нашли, в Питере. Правда, не Ивана, а Андрея, но нам-то без разницы. Дали ему денег, заказали текст по известным параметрам. Чтоб небритый лобок и бунт олигархов. Он и сочинил. Беккет, говорит, нервно курит в углу. Хуекет. Такое говно написал, что и ставить никто не захотел. Но мы ведь не обязаны ставить. Нам главное, чтобы она в будущее попала. Распечатали в сорока экземплярах и распихали по ближним халдеям. По всем, у кого свой бункер на случай атомной войны. И велели держать в бункере. Без объяснения причин. А одну копию даже заложили в специальную восьмидесятиметровую шахту, типа как капсулу времени. Может, это они ее бомбоубежищем и назвали. Какой-то экземпляр, короче, до будущего уже дошел. Понял, как с календарем работают?

— Понял, — ответил я. — Значит, олигархи восстанут?

— А вот это не факт, — сказал Энлиль Маратович. — Жизнь — не пьеса. Волнения какие-то, конечно, должны быть. Только делать все самим придется. Мирские свинки такие ссыкливые, что противно. На них максимум финансирование можно повесить.

— Мирские свинки? Это кто?

Энлиль Маратович наморщился.

— Не грузись раньше времени.

— Хорошо, — сказал я. — Мне другое интересно. Как можно заглянуть в будущее?

— Запросто, — ответил Энлиль Маратович. — Для величайших представителей класса undead — не таких, понятное дело, как ты, и даже не таких, как Иштар, — ни прошлого, ни настоящего, ни будущего нет. Они способны присутствовать сразу во всех этих трех временах. Стоящие на вершине нашей иерархии могут входить с ними в контакт. Если, конечно, великие undead этого хотят. Но такое бывает редко. Им не интересно с нами разговаривать. Они пребывают совсем в другом измерении, Рама. Совсем в другом модусе бытия. Поэтому из всего будущего мы получили только доступ к календарю, и то не бесплатно.

— А что там дальше, по этому Ацтланскому Календарю?

— Я не в курсе. Нам сообщают на год вперед. Иногда на три. Чтоб слишком долгих планов не строили. Что дальше, мы не знаем. Мы знаем только, чем кончится все вообще. Это нам показали.

— Чем?

— Не спрашивай, Рама. Ничего хорошего.

— Скажите, а?

— Я же говорю, не грузись. Как загрузишь, уже не выгрузишь. Никогда.

— Конец света?

— Если б один. Их там несколько разных. Как у твоих телепузиков — ред, грин, а потом еще и блю. И все самим делать. Хорошо хоть, не завтра и не послезавтра… Кстати, насчет телепузиков. Они уже здесь?

— Вчера звонили.

— Что делают?

— Ходят по клубам.

— Хорошо, — сказал Энлиль Маратович. — Пусть расслабятся перед расшифровкой. Кедаев у тебя завтра?

— Завтра, — подтвердил я.

— Какой он у тебя по счету?

— Семнадцатый.

— Должно пройти нормально, — сказал Энлиль Маратович. — Опыт есть.

— Еще бы, — ответил я. — Все расслабляются, а я работаю. То здесь, то там.

— Я тоже каждый день работаю, — сказал Энлиль Маратович. — Кедаев — это важно, ты соберись. Я сам приду на расшифровку.

Я кивнул. А потом спросил:

— Слушайте, а насчет конца света… Это обязательно? Может, куда-нибудь… Ну, отвернуть?

Энлиль Маратович грустно усмехнулся.

— А куда ты отвернешь-то, Рама? Ты что, думаешь у нас руль есть? Нам только педали крутить разрешают. И то, между нами говоря, не всегда…

Очки Салавата Кедаева давали неприятный зеленоватый отблеск, и я совсем не видел его глаз. Но это расстраивало меня мало.

— Нравится? — спросил Кедаев. — Вы ведь здесь впервые?

— Да, — сказал я.

С первого взгляда казалось, что это место предназначено для людей, готовых сидеть в восточной манере на циновках. Но под разделявшим нас столом было углубление в полу, куда можно было комфортабельно и незаметно свесить ноги. На циновках валялись разноцветные подушки и элегантные конструкции, похожие на спинки стульев — на них можно было опереться спиной.

Перед террасой, где мы сидели, был разбит японский сад камней — о чем извещала аккуратная табличка. Но на мой вкус то, что я видел, больше напоминало фрагмент лунного пейзажа.