– А вы?

Репленже скользнул взглядом по портрету Дюма, что висел над дверью.

– Я ведь уже сказал вам, что не считаю себя таким серьезным специалистом, как мой друг господин Балкан… Я всего лишь книготорговец, букинист. – Он на мгновение задумался, сопоставляя степень взаимозависимости профессии и личных вкусов. – Но хочу обратить ваше внимание вот на что: с тысяча восемьсот семидесятого по восемьсот девяносто четвертый год во Франции было продано три миллиона томов и восемь миллионов романов-фельетонов с продолжениями – и везде на обложке стояло имя Александра Дюма. Эти романы писались до Маке, при Маке и после Маке. Наверное, это о чем-то да говорит.

– По крайней мере, о прижизненной славе, – добавил Корсо.

– Тут спорить не о чем. Целых полвека он оставался кумиром Европы. Обе Америки направляли корабли с единственной целью – доставить его романы, которые читали и в Каире, и в Москве, и в Стамбуле, и в Шандернагоре… Дюма взял от жизни все, что мог, выпил до дна чашу наслаждений, популярности… Он умел радоваться жизни, побывал на баррикадах, бился на дуэлях, судился, фрахтовал суда, назначал пенсии из своего кармана, любил, чревоугодничал, танцевал, заработал десять миллионов и промотал двадцать, а умер тихо, во сне, как ребенок… – Репленже кивнул на правку в рукописи Маке. – Ведь это можно назвать по-разному: талант, гений… Но как ни назови, просто так взять и выжать это из себя нельзя и нельзя украсть у других. – Он похлопал себя по груди, совсем как Портос. – Это таится вот здесь. Ни один писатель не знал при жизни такой славы. А Дюма запросто добился всего – словно заключил союз с Господом Богом.

– Да, – отозвался Корсо. – Или с дьяволом.

Корсо пересек улицу и оказался у той книжной лавки, что расположилась напротив. В дверях, под козырьком, на переносных лотках лежали груды книг. Девушка рылась в них, перебирала стопки гравюр и старинных почтовых открыток. Она стояла против света, солнце пряталось у нее за спиной и золотило волосы на макушке и висках. Когда Корсо приблизился, она даже головы не повернула в его сторону.

– Ну, а какую бы выбрал ты? – спросила она, в нерешительности держа перед собой две открытки: одну цвета сепии, на которой обнимались Тристан и Изольда, и другую с «Искателем гравюр» Домье.

– Возьми обе, – посоветовал Корсо, наблюдая краешком глаза, как другой покупатель остановился перед лотком и протянул руку к толстой пачке открыток, перетянутых резинкой. У Корсо сработал охотничий рефлекс, и он молниеносным рывком перехватил открытки, можно сказать, почти что вырвал из рук соперника. Потом принялся изучать свои трофеи, слыша над ухом сердитое ворчание незадачливого конкурента. Он нашел несколько картинок на наполеоновскую тему: императрица Мария-Луиза, семейство Буонапарте, смерть Императора и последняя победа: польский солдат с копьем и два конных гусара перед Реймсским собором во время кампании 1814 года размахивают знаменами, отнятыми у врага. Чуть поколебавшись, он добавил туда же маршала Нея в парадном мундире и портрет старого Веллингтона, позирующего для Истории. Удачливая старая скотина.

Девушка отложила еще несколько открыток. Ее длинные смуглые руки уверенно перебирали тонкий белый картон и выцветшие гравюры: изображения Робеспьера и Сен-Жюста, изысканный портрет Ришелье в кардинальском облачении, с орденом Святого Духа на шее.

– Очень кстати, – язвительно прокомментировал Корсо.

Она ничего не ответила, продолжая что-то искать среди книг, и солнце скользило по ее плечам и золотым туманом окутывало Корсо. Ослепленный, он закрыл глаза, а когда снова открыл их, девушка показывала ему толстый том ин-кварто, извлеченный из кучи прочих.

– Ну как?

Он глянул: «Три мушкетера» с иллюстрациями Лелуа, переплет из ткани и кожи, хорошее состояние. Когда он перевел взгляд на нее, она, улыбаясь уголками губ, испытующе смотрела ему в глаза и ожидала ответа.

– Красивое издание, – только и сказал он. – Ты что, собираешься это читать?

– А как же! Только, умоляю, не рассказывай, чем там кончится дело.

Корсо против воли тихонько рассмеялся.

– Я и сам был бы рад, – заметил он, складывая в стопку открытки, – если бы мог рассказать тебе, чем все кончится.

– А у меня для тебя подарок, – сказала девушка. Они шагали по Левому берегу мимо лотков букинистов, мимо выставленных на продажу гравюр в пластиковых или целлофановых конвертах, мимо подержанных книг, разложенных прямо на парапете. Bateau-mouche [104] медленно плыл вверх по течению, здорово просев под тяжестью толпы японцев, – не менее пяти тысяч, прикинул Корсо, и ровно столько же видеокамер «Сони». На другой стороне улицы, за стеклами роскошных витрин с рекламой «Виза» и «Америкэн Экспресс», неприступно гордые антиквары бросали едва приметные взгляды поверх толпы, за горизонт, в ожидании, когда появится какой-нибудь кувейтец, русский спекулянт или министр из Экваториальной Гвинеи, которым можно будет всучить, скажем, биде – расписной фарфор, месье, Севр – Евгения Гранде; при этом произношение их, естественно, отличалось четкой артикуляцией.

– Я не люблю подарков, – хмуро буркнул Корсо. – Было дело, кое-кто принял в дар деревянного коня. На этикетке стояло: ахейская ручная работа. Те идиоты и обрадовались.

– И что, диссидентов там не водилось?

– Только один – со своими детьми. Но из моря повылезли какие-то твари, и получилась великолепная скульптурная группа. Если я правильно помню, эллинистическая. Родосская школа. В ту пору боги были слишком пристрастны.

– Они были такими всегда. – Девушка смотрела на мутную воду, будто река несла с собой воспоминания. Корсо увидел задумчивую и вялую улыбку на ее губах. – Я никогда не знала ни одного беспристрастного бога. Или дьявола. – Она резко повернулась к охотнику за книгами. Казалось, ее недавние раздумья унесло вниз по течению. – Ты веришь в дьявола, Корсо?