Карабанов, вовлеченный в работу какого-то чудовищного жернова, в котором его мололо и перетрясало, явился к кузине.

Встретила она его такими словами:

– Дорогой мой друг, я весьма благодарна вам, что вы вчера вступились за мою честь. Но я вполне самостоятельна в своих поступках и могу обойтись без вашей неумной защиты.

– Позвольте, кузина. Вчера, я чувствую, произошло что-то такое, где было задето и ваше имя… Но при чем здесь я?

Княжна Долли брезгливо отряхнулась:

– Впрочем, вы были так пьяны… фи! А что касается моей любовной связи с князем Витгенштейном, так это позвольте мне самой решать… Да! Я была его возлюбленной. Но вам-то какое до этого дело?

«Что же я там натворил вчера?» – мучительно раздумывал Карабанов, а жернова крутились все быстрее, вовлекая его в свою работу, перетирая его в порошок…

Он посмотрел на кузину: она стремительно двигалась по комнате, ее крохотные ладошки, которым он всегда так умилялся, были злобно сведены в кулачки.

Наконец она села перед ним.

– Давайте думать, – сказала она.

– О чем думать?

– О вас, мой друг. Мы же ведь не чужие люди…

Легко сказать – начинайте думать, когда в голове нет ни одной мысли, только тупое отчаяние, словно стоишь перед высоченной стеной и знаешь, что под нее не подлезть, а тем более не перелезть.

– Скажите, – жалобно попросил Андрей, – неужели все это правда?

– Что?

– То, что вы… и князь?

– Да о чем вы говорите! – крикнула Долли. – Дело идет о вашей жизни, а вы о князе. Ведь не можете же вы ревновать меня к нему… Думайте, Андре! Думайте.

Андрей закрыл глаза и покачнулся.

– Я бы хотел вернуться в Баязет, – сказал он. – Как там было… хорошо!

– Надо вернуться в Петербург, – топнула княжна ногой. – Но – только не допустить дуэли…

– Зачем? – тупо спросил Карабанов.

– Не будете же вы драться?

Карабанов сначала сел против кузины, потом медленно опустился с кресла и подполз к Долли. Уронив голову в ее теплые колени, он расплакался.

– Буду… буду! – кричал он, мотая головой. – Как вы не поймете, что буду?.. Я не могу теперь…

Долли подняла его голову, поцеловала в лоб.

– Вы… мужчины! – сказала она с презрением. – До чего же вы слабые создания… Легко быть смелым на войне, но попробовали бы вы быть смелым в будни! Нет, вы гордитесь своими рубцами и шрамами, полученными в дурацких бойнях, но когда случается беда, вы на коленях подползаете к нам… Зачем?

Карабанов встал.

– Я буду драться, – сказал он. – После Баязета мне убить человека – раз плюнуть! Прощайте, княжна. Вы удивительная женщина!..

Карабанов тут же отправился на почту и по дороге долго перебирал в памяти имена людей, на которых он мог бы положиться. И оказалось, что он знает только одного такого человека – барона Клюгенау, которому и отправил телеграмму следующего содержания:

«Вы любите наблюдать жизнь. Приезжайте скорее, и вы станете свидетелем необыкновенного зрелища. Всегда ваш Андрей Карабанов».

Клюгенау вскоре приехал. Выслушав подробности, он не сразу согласился играть роль секунданта.

– Я давно завидую мудрости древних, – сказал он. – Как было все хорошо и просто. Известный циник Крат однажды получил по морде. Выходя гулять, он стал навешивать на место синяка дощечку, на которой было написано: «В это место меня ударил Никодромос!» И все афиняне были на стороне циника, возмущаясь поступком Никодромоса. Что бы и вашему князю ограничиться привешиванием дощечки!..

– Не мудрствуйте, барон, лукаво. Ему теперь пришлось бы навешивать несколько дощечек.

Клюгенау крепко задумался:

– Да-а, это весьма прискорбно. Мне, честно говоря, не хотелось бы видеть вас в гробу, Карабанов… Однако я со своей стороны приложу все старания, чтобы вам, как писал Пушкин, было «приятно целить в бледный лоб!»…

В книгах, прочитанных в далеком детстве и снова встреченных уже в зрелом возрасте, всегда есть какая-то нежная прелесть, словно в первой любви. Карабанов до полуночи перечитывал стихи Ершова и завидовал дурачку Ивану – хорошо ему было скакать на своем Горбунке в сказочном царстве!

Но время уже близилось к рассвету, и дочитать альбом со стихами не было сил. Листанул его Андрей от конца и прочел последнее:

Это ему понравилось, он подчеркнул стихи ногтем и, поворачиваясь носом к стенке, сказал:

– Ничего… управлюсь!

Его разбудил Клюгенау:

– Вставайте, Карабанов, пора…

Наскоро умылся Андрей свежей водой, есть ничего не стал – на случай ранения в живот (Баязет его многому научил), и они спустились вниз, где ждала коляска.