Князь Андрей потёр крупный нос:

– Вели печи топить, ночью колею.

И снова о полюдье заговорил:

– Поторопись, Елистрат, не то баскаки наедут за ордынским выходом.

– Люд злобится, хан ясак на откуп отдал.

– На то ханская воля, и нам ей не перечить.

– Я ль перечу? Откупщики-нехристи шкуру сдирают, как бы до смуты не довели.

– Баскак — слуга хана, у него охранная грамота. Хан за баскаков с нас спросит. Поди, не забыл, как мурзу Чету ублажал и за бунт суздальцев? Кабы Тохта о том прознал, помыслить страшно, что было бы. Все мы под его властью ходим и дышим по ханской милости.

– Слух есть, княгиня нас покидает.

Князь Андрей Александрович строго посмотрел на тиуна:

– Я княгине волю дал, и епископ благословил, пусть поступает, как ей Бог повелел. О том более не вопрошай.

Тиун, прихрамывая, удалился.

– Покличь боярина Ерёму! — вслед ему крикнул князь.

Узнав о смерти Ногая, княжич Юрий со смешком сказал брату Ивану:

– Хан хана жрёт и тем сыт бывает.

На что Иван заметил:

– Мыслю я, брат, настанет та пора, когда источится сила ордынская.

– Не верится — велика она.

– Ныне велика, а завтра? Печенежские аль половецкие орды малы были? Время, брат, всё перетрёт.

– Когда такое случится, нас жизнь сомнёт. Не доживём мы до ордынской погибели.

– Нас не будет — другие увидят. Мыслю, к тому времени князья наши в разум войдут, к единению Руси потянутся.

– А до той поры мы ещё не раз псами лютыми друг другу горло грызть будем.

Иван ответил с сожалением:

– Тут я, брат, с тобой согласен.

Зима легла ровная, снежная, унялись ветры, и не давили морозы. Ночную тишину нарушали лишь караульные со стен:

– Вла-ди-мир!

И снова всё замирало.

А на рассвете город пробуждался от колокольного звона: звали к ранней заутрене.

На первой неделе после Покрова покидала Владимир княгиня Анастасия. Умостилась в широких розвальнях вместе с холопкой, согласившейся разделить с госпожой её долю.

На розвальнях поклажа, вещи Анастасии, в руках холопки ларец из кипариса с серебряными монетами — вклад княгини в монастырь.

Накануне отъезда Анастасию навестил епископ Владимирский, грек Андриан, напутствовал.

– Дочь моя, — говорил епископ, — в молитвах и послушании обретёшь покой мятущейся душе…

Утром, в час отъезда, вошла княгиня к мужу — попрощаться. Тот встретил её холодно, промолвил:

– С Богом. Замаливай не только свои грехи, но и мои.

И отвернулся…

Сани окружила дворня, приковылял тиун, скинул шапку, поклонился низко, чуть не коснулся снега бородой:

– Путь тебе добрый, княгинюшка, завсегда помнить тебя будем.

– Ты, Елистрат, за великим князем доглядывай, он ныне в тревогах.

Анастасия поманила тиуна и чуть ли не в ухо шепнула:

– Заблудший он, на брата Даниила замахивается. Отговори. Или Дмитрием не сыт?

– Ох, княгинюшка, аль тебе норов великого князя неведом? Ему власть превыше всего, за неё он и Орду на Русь наведёт.

– Мне ли того не знать, оттого и волнения мои. Коли не сам, так руками ордынцев народ русский изводит…

Сани тронулись, и княгиня бросила на ходу:

– Прощай, Елистрат, и вы, холопы, буду за вас Всевышнего молить…

Съехались во Владимире. Уж больно загадочно звал их, князей Ярославского и Ростовского, великий князь. Собрались в гриднице хозяин Андрей Александрович, Фёдор Ростиславич да Константин Борисович. О делах, зачем званы, говорить не торопились, пили пиво хмельное и меды выдержанные, закусывали выловленной из проруби стерлядью, жареным и варёным мясом молодой лани-важенки, солёными груздями и пирогами с брусникой.

Ели, перебрасывались редкими словами, ждали, когда начнёт разговор хозяин. А великий князь на пиво нажимает да всё знак отроку подаёт, чтоб кубки наливал. Князь Константин Борисович разрумянился, глаза озорные.

– Впору девок-холопок, князь Андрей Александрович, пощупать!

Но великий князь шутку ростовского князя не принял, да и ярославский князь из-под седых бровей бычился. Буркнул:

– Тебе, князь Константин Борисович, девки к чему? Разве подержаться?

– Обижаешь, Фёдор Ростиславич, у меня в палатах не одна девка забрюхатела.