Помню. Еще бы я не помнил. Это было, когда я учился на втором курсе, а Джинни, соответственно, на первом. Я знал, как ее зовут, знал, что она сестра Рона, но никогда с ней не разговаривал и не обращал особого внимания. Да и с чего бы? Но в тот день не обратить на нее внимания я не смог бы при всем желании.

Это было в январе. Гермиона тогда еще лежала в больничном крыле, и я был практически на грани паники, потому что успел привыкнуть к ее постоянным подсказкам. Кажется, тогда я впервые задумался, а так ли они полезны. Не помню уже, каким именно образом я оказался возле класса трансфигурации незадолго до отбоя, – видимо, просто шел мимо. И прошел бы, если бы не услышал тихие всхлипывания. Конечно, каждый человек имеет полное право реветь без свидетелей, но ведь причины могут быть разными и некоторые требуют вмешательства. Поэтому я осторожно приоткрыл дверь и заглянул в класс.

Джинни сидела прямо на полу, уткнув лицо в колени и обхватив их руками, и всхлипывала так жалобно, что я сам чуть не расплакался. На вопрос, кто ее обидел, она ничего связного не ответила – только потребовала, чтобы я убрался. Разумеется, никуда я не убрался, а попытался ее успокоить. Дело кончилось тем, что Джинни разрыдалась у меня на плече, заливая слезами мантию и бормоча что-то бессвязное. Смысла ее сбивчивых объяснений я так и не понял, уловил только отдельные фразы и имена: «Гарри», «Том», «Колин», «ничего не понимаю», «сама виновата», «какое-то безумие», «проклятый дневник», «я ничего не делала». В общем, я пришел к выводу, что это обычная истерика. Постепенно Джинни успокоилась и даже нашла в себе силы улыбнуться прежде, чем убежать.

Естественно, я никому ничего не сказал, понимая, что ей это не понравится. Несколько раз пытался поговорить, но Джинни весьма проворно от меня ускользала и вообще, делала все, чтобы не находиться со мной в одном помещении. До конца учебного года мы с ней больше не разговаривали. Я, впрочем, на нее не обижался и довольно быстро оставил свои попытки.

А осенью Джинни сама ко мне подошла, извинилась за то, что бегала от меня, и поблагодарила за помощь и за поддержку. Не скажу, что с тех пор мы с ней подружились, но общаться стали больше и чаще. Подружились как-то постепенно. И так же постепенно я понял, насколько она замечательная. Если бы меня хоть немного привлекали девушки, то Джинни была бы на первом месте.

– Помню, конечно, – говорю я. – Но тебе всего одиннадцать было. Я в этом возрасте вообще из-за ерунды разреветься мог, подумаешь! Однажды даже из-за снятых баллов слезу пустил.

В ответ на это самоуничижительное признание Джинни даже не улыбается, и я слегка настораживаюсь.

– Нет! – вдруг восклицает она. – Нельзя так! Мы ведь друзья, правильно?

– Конечно, друзья! – немедленно отвечаю я.

– Тогда я тебе расскажу, – ее голос звучит твердо, – что бы там не говорил Дамблдор.

– При чем тут Дамблдор?

– Потом поймешь, – отмахивается Джинни и, глубоко вздохнув, приступает к объяснениям: – В общем, так. Летом, еще до поступления в Хогвартс, ко мне попал дневник – на первый взгляд, самый обычный. Семья у меня сам знаешь, какая – толпы старших братьев, которые смотрят на меня сверху вниз, причем, Рон хуже всех, потому что на него тоже так смотрят. Поговорить с ними никакой возможности нет, тебя я тогда не знала, вот и решила – хоть дневник вести буду, что ли. Когда я написала на первой странице свое имя, надпись вдруг пропала, но появился ответ – он представился… – наверное, выражение лица у меня достаточно красноречивое, потому что она усмехается: – Да, я тоже удивилась. Он написал, что его зовут Том Риддл, и я…

– Том Риддл??? – ошарашено переспрашиваю я.

– Ага, я вижу, ты знаешь, кто это. Тоже бабушка рассказывала?

– Ну, да. Она ведь какое-то время с ним училась.

– Надо же! – хмыкает Джинни. – Жаль, я этого не знала. Мне он казался милым, я рассказывала ему обо всех своих проблемах и переживаниях. Даже о Гарри рассказывала – он ведь уже тогда мне нравился. И он… не знаю точно, как он это сделал, но я оказалась полностью в его власти. Он словно вселялся в меня. И это все сделала я.

– Что – все? – уточняю я. – Ты имеешь в виду Тайную комнату?

– Да, ты все правильно понял, – печально подтверждает она. – Я ее открыла, выпустила василиска, душила петухов, оставляла все эти надписи. Это был настоящий кошмар. Провалы в памяти, ужасные головные боли. Я оказывалась где-то и не понимала, как туда попала. Видела перья на мантии и не понимала, откуда они взялись. Самое настоящее сумасшествие, – она трясет головой, словно отгоняя неприятные воспоминания.

Я молчу, не зная, что можно на это сказать. Да и Джинни, кажется, еще не закончила рассказывать.

– Я ведь не специально от тебя бегала, Невилл, – печально говорит она. – Просто после нашего разговора, если, конечно, это можно так назвать, мне стало намного легче. Я не сумела ничего тебе рассказать, хотя и пыталась, и все-таки ты мне помог. Тогда мне удалось ненадолго освободиться от его власти и выбросить этот проклятый дневник. Его нашел Гарри. Я испугалась, что он сможет узнать все, что я там писала, и выкрала его, – она закусывает губу и обхватывает руками колени. – В общем, я была ужасной дурой. Нельзя было так доверять…