Однако гарантировать соблюдение законов, ограничивающих потребление, невозможно. Если человек захочет, он всегда найдет способ приобрести доступный ему предмет роскоши, и не потому, что сделается от этого счастливее, а потому, что разум легко соблазняется редкими и дорогими вещами.

Всем известно, что современные автомобили обновляются ежегодно, но при этом их принципиальное устройство не менялось со времен Оливера Эванса, построившего почти двести лет назад паровой двигатель мощностью в пять лошадиных сил. Сегодня трудно даже представить иной способ передвижения: инерция мема настолько сильна, что куда легче вообразить уничтожение рода человеческого, чем автомобиля. Исключительная устойчивость основополагающей формы и быстрая смена индивидуальных вариаций типичны для эволюционного развития в целом. Могут ли GM и Toyota не предлагать каждый год новые модели с самым современным арсеналом электронных гаджетов? Конечно, нет. Без инноваций их продукция перестанет продаваться, и вскоре они окажутся не удел. Производители автомобилей — всего лишь средств а для размножения мема «автомобиль».

Как и в случае других видов зависимости, сначала машина дарит позитивные ощущения. Она дает чувство свободы и силы, гордость обладания дорогим механизмом. Однако идея владения автомобилем может занять в сознании слишком много места. Мы перестаем использовать ее и сами превращаемся в объекты использования. Мы беспокоимся о выплатах, обслуживании автомобиля, страховке, вандалах, авариях и т. п. и, таким образом, отчасти утрачиваем контроль над сознанием. А тем временем машин становится все больше, так как они открыли в человеческом разуме богатую питательную среду для размножения. Модели 2000 года породят модели 2001 года и т. д. и т. п., в точности, как у дрозофил.

«Автомобиль» — один из наиболее удачно адаптировавшихся технологических мемов. Еще один такой мем — это «дом». Убежище, безусловно, необходимо для выживания, однако дома, в которых мы живем, существуют скорее благодаря эволюции мемов, чем ради обеспечения нашего комфорта и благополучия. Проехав через богатое предместье, вы обнаружите невероятное скопление призраков жилищ прошлого, перенесенных в Америку настоящего. Прибрежное шоссе от Сан-Диего до Лос-Анджелеса почти на всем своем протяжении пролегает через жилую застройку. Начинается она сотнями домов-близне-цов в стиле Тюдоров, за ними следуют «миссионерские ранчо», затем — швейцарские шале с приклеенными к стенам фанерными ставнями и небольшие южные усадьбы, среди которых встречаются впечатляющие образцы архитектуры в стиле королевы Анны, федеральном, модерн и постмодерн. Слуховые окна, которые украсили бы шестиэтажный многоквартирный дом на парижском бульваре, делают визуально ниже ряды двухэтажных домов, поддельная «вдовья дорожка» [10] венчает коттеджи-«солонки» [11] . Трудно понять, почему эти образы прошлого имеют такую власть над нашим сознанием, почему мы готовы платить бешеные деньги за то, чтобы позволить давно отжившим домам обзавестись потомством, и отчего люди XX века хотят прожить в них остаток своих дней.

Столь же нездоровой представляется ситуация с интерьерами. Мы не перестаем наполнять свои дома предметами {100} , единственная причина существования которых в том, что они навязали себя нашему сознанию, а мы не способны от них избавиться. Да, в каждом доме у людей есть любимые предметы, облегчающие им жизнь и, что важнее, делающие ее богаче, наполняя символическими смыслами. Передаваемая из поколения в поколение мебель, сшитый бабушкой килт, серебряная кружка — дядино наследство, купленная во время медового месяца картина, любимые книги, растения, о которых приятно заботиться, — все эти вещи помогают разуму внести в нашу жизнь гармонию. Но, к сожалению, мы вкладываем значительные усилия и энергию в приобретение вещей, использующих нашу психическую энергию, но мало что дающих взамен. Конечно, такие дорогие предметы, как машины, видеокамеры и драгоценности, также могут приводить сознание к гармонии. Вопрос не в том, какой вид предметов мы лелеем, а в том, что мы получаем в обмен на свои деньги. Дорогие предметы обладают способностью проникать в неосторожные умы вовсе не затем, чтобы сделать нас счастливее, а просто в целях собственного размножения.

Мода эволюционирует так же, как и другие мемы. То, как мы одеваемся, ухаживаем за своим телом или украшаем себя, оставляет отпечаток в сознании других людей, а затем размножается за счет своего хозяина. В Италии эпохи Возрождения мужчины обнаружили привлекательность исключительно длинных и загнутых кверху мысков обуви. Поэтому они стали носить башмаки на несколько сантиметров длиннее стопы. Вскоре, чтобы вызвать к себе интерес, мужчинам пришлось заказывать башмаки с мысками длиннее тех, что уже были в моде. Мыски каждого следующего поколения башмаков оказывались длиннее, чем у их «родителей», и в конце концов загнутые мыски пришлось привязывать к коленям, чтобы можно было ходить. То же самое с волосами. Мужчины то и дело принимаются отращивать волосы, пока их длина не начинает стремиться к бесконечности и ограничивается лишь естественными возможностями организма. По мнению Законодательного собрания Массачусетса, индейцы нападали на колонию главным образом из-за того, что мужчины носили слишком длинные волосы {101} . Законники, скорее всего, ошибались, однако они отразили зарождающееся разочарование прежних поколений в грядущих столетиях.

Мемы выживают потому, что люди поначалу хранят их в памяти, а затем воспроизводят в своем поведении. Идея демократии, сформулированная древними греками и дошедшая до нас через непрерывную цепь поколений, оказала большое влияние на многие культуры, включая бывшие коммунистические государства, ныне именующие себя «демократическими республиками». За века смысл термина «демократия» сильно изменился: люди, создававшие американскую конституцию, во многом понимали ее иначе, чем мы. Но хотя древнегреческий мем со временем породил странное потомство, демократия все еще отличается от иных культурных аллелей, таких как деспотия и олигархия.

Однако и в этом случае мы отнюдь не можем утверждать, что демократия, изменяясь с течением времени, выжила потому, что помогала генетической приспособленности принявших ее народов, например афинян. Эта идея эволюционировала лишь потому, что обнаружила в умах людей восприимчивую питательную среду, независимо от того, помогала она им выживать и размножаться или нет. Демократические формы правления победили такие аллели, как власть духовных правителей, — из которых лишь немногие, такие как папа римский и далай-лама, сохранились и по сей день — и, по-видимому, переживут все монархии и даже диктатуры. Лучше ли нам от этого? Хотелось бы верить, что да, но даже прекрасную идею демократии мы не должны принимать как нечто само собой разумеющееся. Мы обязаны помнить, что мемы, завладевшие нашим вниманием, будут стараться воспроизводить себя, невзирая на то, лучше нам от этого или хуже.

Мемы — технологические артефакты или абстрактные теории, — как и гены, говорят нам, что делать. На их селекцию и воспроизводство мы направляем значительную часть своей психической энергии. Мы привыкли считать, что эта деятельность отражает наши собственные устремления. В определенном смысле это так — не исключено, что кто-то из нас и в самом деле хочет купить «кадиллак» последней модели, отрастить волосы или умереть за демократию. Но есть ли у нас выбор на самом деле? Как только сознание оказывается под влиянием упомянутых мемов, мы начинаем считать их воспроизведение собственным интересом.