На голой вишневой ветке по ту сторону оконной щели блестел иней. Оиси, съежившись, сидел в углу темницы, обхватив себя руками и сунув ладони под мышки в жалкой попытке согреться. Его трясло – в подземелье стоял почти такой же холод, как на улице. Доспехи он давно уступил крысам – спать на жестком каменном полу в твердом облачении было невозможно.

Зверюшки с радостным рвением обглодали все кожаные лоскутки и шелковую шнуровку, скреплявшую друг с другом изогнутые металлические пластины. Сейчас Оиси сожалел об этой жертве – возможно, в доспехах было бы теплее. Но спасать уже нечего, от брони остались лишь валяющиеся по всей камере разрозненные куски – в первые дни плена у бывшего каро еще хватало сил в приступе гнева и отчаяния швырять защитную амуницию об стену.

Теперь же, спустя долгие месяцы заточения и скудного рациона – который он к тому же делил со своими невольными соседями, крысами, – Оиси едва мог двигаться. Поначалу он старался упражняться: сперва – чтобы не потерять форму, позже – чтобы греться. Сейчас вся энергия его тела уходила на дрожь.

Хорошо хоть с крысами удалось наладить мирное сосуществование – они в конце концов бросили кусаться и грызть его одежду, пока он спит. Можно сказать – подружились. Но вот собеседниками зверюшки оказались неважными.

И Оиси точно окаменел. Теперь он был столь же неподвижен и молчалив, как окружающий мрак. Лишь ветка сакуры – единственное доказательство существования внешнего мира – давала ему смутное представление о том, сколько времени прошло с начала заточения. Впрочем, радоваться этому или огорчаться, каро не знал. Сумеет ли он сдержать свою клятву и выжить – чтобы отомстить за господина Асано… воссоединиться с семьей… или хотя бы вновь увидеть бутоны, зарождающиеся на голой ветке вишни за оконцем?

Оиси вздрогнул и, вслушиваясь, поднял голову. Сверху донесся скрежет камня по камню – кто-то двигал тяжелую плиту. Появилась узкая полоска света. Что, уже подошло время кормежки?

Узник с трудом оторвался от стены и нетерпеливо пополз к тому месту, куда обычно спускали еду.

Но в этот раз, приоткрыв щель над головой у Оиси, каменная плита не замерла, как всегда, а продолжила двигаться. В глаза, привыкшие к полной темноте, ударил свет факела, пленника ослепило, и он испуганно съежился, охваченный глупым страхом раствориться, исчезнуть, словно ночной мрак с наступлением дня… По телу расплылся ужас. С того самого дня, как его сюда швырнули, плиту не открывали ни разу.

Сверху упала веревка с завязанной на конце петлей и закачалась в воздухе перед лицом. Оиси уставился на подарок в замешательстве. Ему что, предлагают повеситься?

В квадратном прямоугольнике света показалась голова стражника, затем раздался голос – такой громкий и неприятный, что узнику пришлось прикрыть уши ладонями.

– Поднимайся, ронин!

Оиси медленно встал. Наверное, это сон. Неужели его наконец-то освободят? Или тут кроется какая-то хитрость?

Он схватил петлю – кажется, вполне реальную, – просунул в нее голову, поспешно (пока веревка не затянулась вокруг шеи) передвинул дальше, на плечи, потом посильнее закрепил на груди – насколько смогли непослушные окоченевшие пальцы.

Его потащили. Тело болталось в воздухе, вертелось из стороны в сторону. У Оиси закружилась голова. Неужели?..

Стукнувшись о край дыры, он оцарапался, но тут же – ослепленный, задыхающийся – очутился наверху. И первым лицом, которое сумели отчетливо различить его часто моргающие от непривычного света глаза, стало лицо сына.

Пока Тикара помогал отцу выбраться из колодца и встать на ноги, его чистые карие глаза сияли от облегчения. Юноша выпутал пленника из веревки и прижал к себе. Как же давно они не обнимались! С тех пор как… когда… Припомнить Оиси не удалось.

Тикара стал выше, отметил про себя отец. И похудел. Лицо утратило малейшие признаки ребячества. Он больше не носил богатого наряда, говорящего о привилегированном положении сына каро. Да и на одежду, которая полагалась приближенному к хозяину вассалу, его поношенное кимоно и штаны хакама походили мало – скорее уж на чьи-то обноски.

Оиси уловил собственное отражение в глазах юноши – изможденный, грязный, кутающийся в какие-то лохмотья. Он едва держался ногах – даже поддержка Тикары не слишком помогала. Тот повел отца от места его преждевременного погребения к устремленным вверх ступеням, прочь из преисподней.

Оиси по-прежнему сжимался от любого звука, его органы чувств не справлялись со множеством нахлынувших образов. Вот и внешние ворота замка. Солнце спряталось за обещавшими скорый снегопад тучами, но бывшему узнику все равно пришлось прикрыться ладонью – чересчур уж ярок оказался заполонивший все вокруг дневной свет.

Сразу за воротами ждала толпа селян. Тикара заколебался. Явились ли эти люди сюда по доброй воле, чтобы поздравить его отца с вновь обретенной свободой? Или их согнали для того, чтобы Оиси смог еще сильнее ощутить собственные позор и бесчестье? Вдруг это очередной урок, который Кира пожелал преподать непокорному каро? Да и всему Ако вместе с ним.