Чтобы нанести удар французам, которые заключили наступательный и оборонительный союз с Соединенными Провинциями, кардинал-инфант захватил город Трир, находящийся под защитой французов. Курфюрст взят в плен и препровожден в Брюссель. Людовик XIII по наущению Ришелье решает отомстить за оскорбление. В Брюссель и в Мадрид посланы вестники с объявлением войны Испании. И тотчас французская армия под командованием маршалов де Шатийона и де Брезе заняла Люксембург, разгромила под Авеном неподалеку от Рошфора принца Томазо Савойского и соединилась с войсками штатгальтера. После чего обе армии вступили в Брабант и захватили Тирлемон. Им было оказано сопротивление. Кардинал-инфант, поддержанный пятнадцатью тысячами императорских солдат, приведенных Пикколомини [254] , предпринял контрнаступление. «Таким образом, — пишет Рубенс Пейреску, — если несколько недель назад 60 тысяч вражеских солдат находились в самом сердце Брабанта, то теперь мы — хозяева страны». И он добавляет весьма нелестные слова по адресу «двух мощных армий», которые «из-за нерешительности, дурной стратегии, медлительности, неосторожности и отсутствия дисциплины» в конце концов были «обращены в позорное бегство» [255] .

На какое-то мгновение пробудилась было его прежняя страсть. Хотя в письме к своему французскому другу Рубенс довольно беспощаден к французам, он не преувеличивает значения испанской победы. Театр военных действий и в самом деле переместился на территорию Соединенных Провинций, и так как этого не было уже многие годы, там началась настоящая паника. Некоторым прекраснодушным людям начало казаться, что настал благоприятный момент для переговоров о мире. Епископ Гентский, Антонис ван Трист, посвятивший себя этому благородному делу, вступил в переговоры с Рубенсом. Рубенс тоже считал, что момент для переговоров подходящий. Он выразил готовность отправиться к принцу Фредерику Хендрику. Для отвода глаз он решил поехать вместе с сыновьями, якобы для того, чтобы посмотреть голландские картины и достопримечательности. Но враги Испании быстро разгадали его намерения и стали прилагать все усилия, чтобы помешать поездке. Французский посол добился, чтобы Рубенсу отказали в паспорте.

Рубенс возвращается из Брюсселя ни с чем. Отвечая Пейреску с опозданием на несколько месяцев, он утверждает, будто его «задержали в Брюсселе личные дела, а вовсе не официальные поручения, как полагает Ваша милость». Дошли ли до корреспондента Рубенса какие-то слухи или просто, зная характер художника, он обо всем догадался сам? «Впрочем, признаюсь Вам, — продолжает Рубенс, — что меня с самого начала пытались прощупать, чтобы разузнать, соглашусь ли я принять это поручение. Однако мне показалось, что мне не собираются предоставить свободу действий, к тому же мне чинили затруднения с выдачей паспорта, так что я умышленно стал оттягивать время и придумывать всяческие отговорки. А так как, с другой стороны, не было недостатка в людях, которые жаждали удостоиться этой миссии, мне удалось оградить мой покой и, благодарение богу, я мирно возвратился восвояси» [256] .

Художник, несомненно, искренно утверждает в этом же письме, что «придворная жизнь стала ему ненавистна». Она и в самом деле стала ему ненавистна, правда, потому, что ему не удается больше играть в ней заметную роль. А не то, несмотря на свои пятьдесят девять лет, он охотно ввязался бы в борьбу. Он по-прежнему пользуется королевской милостью. В апреле 1636 года кардинал-инфант назначает его своим придворным живописцем. Такой титул прежде ему даровали эрцгерцог и его супруга. Еще одна побрякушка. Можно подумать, что этому заядлому политикану хотят напомнить, что он художник. И какой художник! Более дальновидный, чем инфанта Изабелла, дон Фердинанд почитает художника и пренебрегает дипломатом. Отчасти тут повинна и испанская политика — пресечены последние попытки бельгийских провинций к некоторой самостоятельности. Тем хуже для провинций, скажем мы, но тем лучше для Рубенса. Секретарь, кавалер всевозможных орденов, посланец, облеченный тайными поручениями, — все это суета сует. Пусть занимается живописью!

Ему уже под шестьдесят. Нет в мире коллекционера, который не знал бы его имени и не добивался бы произведений, написанных его кистью. Вот уже двадцать лет вместе со своими помощниками он борется со все возрастающим потоком заказов. Самые богатые клиенты, и, конечно, в первую очередь те, кто знает толк в живописи, настойчиво требуют, чтобы произведения были написаны его «собственной рукой», будто он в одиночку может справиться со всеми заказами! Конечно, у него титаническая работоспособность, но и она не беспредельна. Ему приходится прибегать к уловкам, утешать тех, кто заждался и теряет терпение, в случае надобности уверять клиента, что он занят именно его заказом и картина, мол, получится необыкновенная, если только его не будут торопить. Выиграть время — это значит добиться возможности посвятить себя другим работам, которые тебе больше по душе, это добиться возможности выбирать, быть самим собой.

Время стратегических побед миновало. Он никогда не отказывается от заказов, но не столько из алчности, сколько для того, чтобы не утратить своего первенства. У славы свои требования. Чем моложе ты был, когда ее завоевал, тем труднее ее сберечь. Другое дело — слава посмертная. Она лишена какого бы то ни было привкуса борьбы. Но пока ты жив, славу надо защищать как драгоценную добычу. Потерять ее — в его собственных глазах означало бы пережить свой закат. Но защитить ее можно только одним способом — работой. Доказывая своей работой, что ты по-прежнему превосходишь своих соперников.

Ван Дейк, уехавший за границу, вернулся, снова уехал, вернулся опять и наконец с 1635 года поселился в Англии, но никто не знает, останется ли он там навсегда. Каждый его приезд в Антверпен — это как бы попытка вступить в состязание с его бывшим патроном, и с каждым разом слава ван Дейка растет. И однако он все-таки снова уезжает. Не потому ли, что чувствует, — ему не под силу затмить первого из художников? Но кроме ван Дейка есть еще Иорданс, зять Адама ван Ноорта, у которого Иорданс учился много лет спустя после того, как учеником ван Ноорта был Рубенс. Этот уроженец Антверпена, хотя и не бывал в Италии, испытал влияние Караваджо. Иорданс — художник на редкость мощного дарования, его индивидуальность проявляется в скульптурном видении, строгой композиции и в палитре, пожалуй, еще более звучной, чем рубенсовская. Для создателя школы живописи почетно иметь таких соперников, но слава ему, если он способен их победить.

Всякому художнику лестно быть представленным в королевских собраниях картин наравне с великими мастерами прошлого. Однако, не менее полезно занимать видное место в кунсткамере, принадлежащей кому-нибудь из антверпенских патрициев. С тех пор как с середины прошлого столетия пошла мода на такие кунсткамеры, то есть кабинеты, в которых собраны произведения искусства, аппетиты коллекционеров разгорелись. Их жилища от прихожей до чердака увешаны картинами, которые заполонили даже кухни, кладовые и помещения для прислуги. В парадных комнатах картины громоздятся до самого потолка, скрывая от глаз великолепные тисненые обои. Они словно бы уничтожают стены и создают такую феерическую атмосферу, что многие художники не устояли перед искушением изобразить на холсте парадоксальный сюжет: «Живопись одерживает победу над картиной»! Корнелис де Вос написал кунсткамеру Рубенса, а Виллем ван Хахт [257] изобразил, как эрцгерцог и инфанта в 1615 году осматривают коллекцию Корнелиса ван дер Геста, стяжавшую заслуженную славу.