Мерфи, прекрасно знавший повадки толпы, тут же закричал:

– Если вы судебный исполнитель, – то предъявите мне тогда предписание об аресте. Джентльмены, посудите сами, он хочет меня арестовать без всякого на то предписания!

Тогда один ражий и решительный детина, который, превосходя всех прочих тяжестью кулаков и зычностью глотки, возглавил собрание и объявил, что не потерпит такого беззакония.

– Черт подери, – закричал он, – отведем сейчас же этого судебного пристава на допрос, там из него все вытянут… Либо предъяви ордер на арест, либо отпусти этого джентльмена… Мы не позволим незаконно арестовать невинного.

С этими словами он наложил свои длани на плечи священника, который, все еще не выпуская стряпчего из рук, закричал:

– Да ведь это жулик… Я никакой не судебный пристав, я священник, а этот законник совершил подлог и пустил по миру бедное семейство.

– Как, – воскликнул оратор, – так он, выходит, законник! Ну, тогда совсем другое дело.

– Да, да, так оно и есть! – крикнули из толпы. – Это же стряпчий Мерфи. Я его знаю, как облупленного.

– Так он, значит, пустил по миру бедную семью? Пожалуй, это очень похоже на правду, если он законник. Что тут долго разговаривать, отведем его сейчас же к мировому судье!

В эту минуту подоспел пристав Бондем, желавший узнать, чем вызвано это шумное сборище; доктор Гаррисон объяснил ему, что арестовал этого негодяя за подлог.

– А по какому праву вы его арестовали? – вопросил пристав. – Ведь вы не должностное лицо и не имеете на это никакого предписания. Не забывайте, что мистер Мерфи – джентльмен, а значит с ним следует соответственно и обращаться.

– Еще бы, это уж как пить дать, – воскликнул все тот же оратор, – для ареста требуется предписание: вот уж истинная правда.

– Да не нужно тут никакого предписания, – вскричал доктор Гаррисон. – Я обвиняю его в подлоге; а уж я-то, во всяком случае, достаточно хорошо разбираюсь в английских законах и знаю, что любой человек может арестовать преступника без всякого предписания. [384] Этот негодяй разорил бедную семью, и я скорее умру на этом месте, чем выпущу его из рук.

– Ну, если закон позволяет, – воскликнул оратор, – тогда совсем другое дело. Что и говорить, разорить бедняка – это самый тяжкий грех. А если в таком грехе повинен еще и законник, так это еще и того хуже. Уж коли так, тогда не миновать ему встречи с судьей; будь я проклят, если он не отправится к мировому судье. Даю слово, что мы его сейчас туда отведем.

– А я повторяю, что он джентльмен и с ним следует обращаться, как положено по закону, – упорствовал пристав, – а вы хотя и священник, – обратился он к Гаррисону, – однако ведете себя не так как подобает вашему сану!

– Нечего сказать, хорош судебный пристав! – возопил кто-то в толпе. Да что там, законники всегда друг друга выгораживают; а вот этот священник, сразу видно, – очень хороший человек и ведет себя как подобает служителю церкви – защищает бедняка.

Эти слова были встречены толпой возгласами одобрения, и несколько человек закричали: «Да что там разговаривать, ведите его к судье!»

Появившийся в этот момент констебль с чрезвычайно внушительным видом объявил, кто он такой, показав в подтверждение свой жезл, и призвал всех к порядку.

Доктор Гаррисон передал пленника в руки служителя закона и обвинил его в подлоге; констебль объявил стряпчему, что тот задержан; стряпчий покорился своей участи, пристав был вынужден уступить, а взволнованная толпа тотчас угомонилась.

В первую минуту доктор заколебался, не зная, что ему раньше предпринять, но в конце концов счел за лучшее, чтобы Бут провел еще немного времени в своем узилище, только бы не выпускать из поля зрения мошенника Мерфи, пока не препроводит его к мировому судье. К нему они без промедления всем скопом и направились: констебль и арестант вышагивали впереди, за ними следовали священник и пристав, а далее едва ли не пятитысячная толпа (потому что в какие-то считанные минуты собралось никак не меньшее число) [385] шествовала в этой процессии.

Вся эта орава явилась к судье как раз в тот момент, когда тот только что сел пообедать, однако, узнав, что его хочет видеть священник, тотчас же его принял и выслушал; едва лишь судья вполне разобрался во всех обстоятельствах дела, он тотчас же решил, несмотря на довольно поздний час и усталость, – он все утро был занят служебными обязанностями – повременить с отдыхом, пока не исполнит свой долг. Приказав поэтому препроводить задержанного и дело о нем в дом пристава, он и сам без промедления отправился туда вместе с доктором Гаррисоном, причем на этот раз стряпчего сопровождала куда более многочисленная свита, чем та, которая удостоила его этой чести прежде.

Ничто, пожалуй, не могло изумить Бута больше, нежели поведение доктора Гаррисона, когда тот устремился в погоню за стряпчим; он никак не мог приискать этому хоть какое-то объяснение. Довольно долго Бут пребывал в мучительном неведении, пока жена судебного пристава не пришла к нему и не осведомилась у него, уж не сумасшедший ли этот самый священник, и, сказать по правде, Бут едва ли мог убедительно отвести от доктора Гаррисона это обвинение.