– Нет, нет, не так. Нельзя делать что хотеть. Надо делать только то, что хотеть Бог. Я состоять из разных веществ. Ты тоже. Зизхан состоять из вода. А ты? Огонь, похоже, что так. Да, конечно, огонь. Всегда драться, потом жалеть. Язык острый, как стрела. Ты говорить, вселенная – дикие джунгли. В этих джунглях я разбивать свой сад.

– О каком дерьмовом саде ты говоришь?

– Дорогой друг, – произносит Зизхан, словно начинает читать письмо. – Злоба – это тигр. Ты смотреть на тигр и думать: какой большой животный. Он будет мой. Но никто не может приручить тигр. Он всех ест.

– Оставь несчастных тигров в покое. Злобе мы научились не у них. Злобе мы учимся у других людей. Они так преуспели в ненависти к себе подобным, что никакие дикие звери за ними не угонятся.

– Если ты любить только себя, это как хищная птица, – талдычит Зизхан, пропуская мои слова мимо ушей. – Гриф. Стервятник. Он говорит: лететь со мной, и станешь сильным. Но он врать. Если ты любить только себя, ты слабый. Если ты любить других, ты сильный.

Несмотря на все свое косноязычие, говорит он уверенно. Слова подбирает медленно и тщательно, словно составляет букет. Когда он умолкает, я бросаю:

– У меня остался только один вопрос.

– Какой?

– Почему тебя не поместили в отделение для помешанных?

– Что это?

Вместо ответа я кручу у виска указательным пальцем. Этот красноречивый жест понятен даже ему. Он довольно хохочет:

– Да, да, они сказали, Зизхан малость чокнутый.

В тот день, когда полиция явилась в дом Кэти, я сбежал через заднюю дверь. Мне повезло. Я украл велосипед и приналег на педали, чтобы вырваться из Хакни как можно скорее. После бросил велик и решил двигаться автостопом. Меня подвезли два французских студента. Оба говорили с жутким акцентом. Оба голубые, как июльское небо. Никогда раньше я не видел влюбленной парочки гомосеков. Смотреть на них было противно. Но кто я такой, чтобы их судить? Кстати, вели они себя очень тактично. Догадались, что у меня какие-то проблемы, но не задавали лишних вопросов. Предлагали мне сигареты, а когда мы заехали в кафе, купили пожрать. Вот только музыка у них в машине играла отстойная. Какое-то старье.

В Варвике они меня высадили. Прежде чем расстаться, мы покурили травки под стенами замка. Мы так хохотали, что у меня едва не оторвалась голова, но никак не могу припомнить ни одну из шуток, которые так нас развеселили. Потом они поехали на север.

А я остался совсем один. Через четыре дня меня арестовали. Взяли, когда я спал на скамейке в парке. К этому времени я уже околевал с голоду. Так измучился, что чуть ли не радовался аресту. Во время расследования я держался спокойно и с готовностью отвечал на все вопросы. Они не сразу сказали мне, что она умерла. Я долго думал, что ее рана не опасна для жизни. Я ведь ударил ее ножом всего один раз, и удар пришелся где-то в районе правого плеча. Неужели от этого можно умереть? Но как-то раз в камеру пришел один из офицеров.

– Разве ты не знаешь, что убил ее? – спросил он.

Я был так ошарашен, что не поверил своим ушам, и тупо переспросил:

– Что вы говорите?

– Я говорю, что ты убил свою мать, подонок. Как ты собираешься жить после этого?

Я и тогда ему не поверил. Думал, он берет меня на испуг. Я знал, что в полиции любят подобные фокусы. Но он вынул газету и положил ее передо мной. Я прочел статью. Может быть, ту самую, что офицер Маклаглин вырезал и подшил в мое личное дело. Так я узнал, что мамы больше нет.

На процессе я не проронил ни слова. Впал в ступор. Как в детстве, когда я испугался обрезания, убежал и залез на дерево. Помню, было много журналистов. Меня фотографировали. У зала суда собрались какие-то люди с плакатами, призывавшими осудить меня как можно строже. Никого из этих людей я знать не знал. Другие люди призывали отнестись ко мне снисходительно. Никого из них я не знал тоже. В толпе я увидел Эсму. Лицо ее было белым, как маска. К ней жался Юнус, мой младший брат. Он озирался по сторонам, словно ничего не понимая. Вот тогда я почувствовал, что не могу дышать. Мои легкие отказывались вмещать воздух. Я свистел и хрипел, словно старик, которому пришлось пешком подняться на десятый этаж. Все решили, что это приступ астмы. Доктор оказался хорошим парнем. Он осмотрел меня и ничего не нашел. Тогда меня направили к психиатру. Вот тот был настоящим ублюдком. Просто мешок с дерьмом. Он вывел меня из себя, и я швырнул в него пепельницей. Жаль, что промазал.

Оказавшись в своей камере, я кулем свалился на койку и уставился в потолок. Целый час я думал о намеках этого паршивого психиатра. Может, он прав и я в самом деле рехнулся?

На суде выяснилось, что в своем заключении он ничего подобного не написал.

– Этот молодой человек не сумасшедший, – заявил прокурор. – Он пребывает в здравом уме и заслуживает сурового наказания.

На следующую ночь я опять глаз не сомкнул. Мой опыт показывает: чем хуже ты спишь, тем больше бесишься днем. Чем больше бесишься днем, тем хуже спишь. Просто замкнутый круг. Первые годы в тюрьме были для меня сплошным кошмаром. И сам я был кошмаром для остальных. Я всех достал до печенок. А потом кое-что случилось. Как сейчас помню, это было в полночь. На улице бушевала гроза, лил дождь, гремел гром. Потом все стихло, но я все равно не мог уснуть. Я лежал на своей койке, и вдруг меня охватило странное чувство. Я понял, что моя мать здесь, рядом со мной. Она ни в чем меня не укоряла. Не жаловалась, не сердилась. Она была выше этого.