Элизабет, ослепленная ярким светом, посмотрела в глубь комнаты, но тут услышала детский голосок и вздрогнула. За дверью, которую она оставила открытой вовнутрь, сидела на табурете женщина, левой рукой ласково гладила полные румяные щечки девочки шести-восьми лет, а правой опиралась на аккуратно сложенный зонтик. На ней было голубое саржевое платье, довольно элегантное, хотя и чуточку старомодное; за ленту черной соломенной шляпки был воткнут букетик бледных фиалок, шею и грудь украшало жабо с пожелтевшими кружевами, в руке женщина держала белую розу, которую рассматривала с мнимо внимательным видом, какой бывает у рассеянных людей, от цветка приятно пахло, но почему-то гелиотропом. Судя по грустно-красивому лицу, ей было чуть больше сорока, однако легкие морщинки ничуть не портили ее красоту. Она подняла на Элизабет серо-голубые глаза и улыбнулась ей, потом успокоила завозившуюся рядом с ней девочку.

— Мама, — спросила та, — кто эта дама?

Женщина знаком велела дочери молчать и сказала серьезным и мягким тоном, который гармонировал со всем ее обликом:

— Ты же прекрасно знаешь, что мы сегодня уезжаем.

Стоявший у ее ног саквояж крокодиловой кожи, казалось, подтверждал эти слова. Нетерпеливым движением девочка стащила с головы серую каракулевую шапочку, украшенную длинным прямым пером.

— Я устала, — сказала она, — и хочу спать.

— Поспишь в вагоне, радость моя.

Девочка облокотилась на колени матери, постучала в пол носком маленькой туфельки и, глядя на Элизабет скучающим и усталым взглядом, принялась покусывать спустившийся на лицо черный локон. Элизабет была слишком удивлена, чтобы вступать в разговор, и стояла неподвижно перед матерью и дочерью, которых ее присутствие как будто нисколько не смущало. Мать время от времени вздыхала и устремляла взгляд на бронзовые часы, которые стояли на камине и нарушали тишину мерным тиканьем.

— Какая сегодня погода? — спросила она вдруг.

Элизабет, к которой был обращен этот вопрос, почему-то оробела и помедлила с ответом.

— Небольшой ветер, — сказала она наконец.

— Дождь идет?

— Нет, мадам.

Незнакомка вроде бы обрадовалась, и легкая улыбка тронула ее губы, на миг придав молодое выражение усталому красивому лицу.

— Только и не хватало, чтобы из всех вечеров именно этот выдался ненастным мне назло, ведь я не один месяц ждала, когда часы укажут нужное время, а непогода могла бы задержать меня. Благодарю вас, мадемуазель, — добавила она погромче, — вы очень любезны.

— Мама, а кто эта дама? — снова спросила девочка.

Женщина снисходительно улыбнулась и, покачав головой, посмотрела на Элизабет.

— Моя девочка так любопытна, — прошептала она. — Вы просто не поверите.

— Я хочу спать, мама, — тянула свое несчастная девочка. — Почему мы не идем в постель?

— А часы, милочка, что ты с ними сделаешь? Ведь они могут пробить тот час, когда мама и Эмелина должны уезжать, а мы будем спать и ничего не услышим. Что тогда? Опоздаем на поезд и никуда не уедем.

— Но, мама, мне так хочется спать.

— Послушай. Ты знаешь хорошенькую маленькую девочку на часах? У нее большие крылья, как у бабочки, а в руке она держит лампу. Мама тебе ее часто показывала. Эта девочка наклонилась над чем-то, чего нам не видать. Мама обещала тебе как-нибудь потом рассказать, на что эта девочка смотрит, но она расскажет тебе об этом сейчас: хорошенькая девочка смотрит на стрелки часов, и она давно уже ждет, как и твоя мама, чтобы двадцать седьмого января нынешнего года маленькая стрелка остановилась на цифре одиннадцать, а большая — на цифре двенадцать. Тогда твоя мама возьмет саквояж, куда сложила все, что необходимо в дороге, и игрушки своей дочурки, потом встанет и вместе с Эмелиной покинет эту комнату навсегда, ты поняла? О, глядите-ка, она уснула!

Девочка действительно уснула, положив головку на изгиб руки, опиравшейся на колено матери. Та сначала отставила зонтик, осторожно подняла ребенка, взглядом попросила Элизабет помочь, взяла Эмелину за плечи и под коленки, как держат грудных детей, и принялась ее баюкать, напевая вполголоса песню «Северный мост» и поглядывая на часы, которые показывали всего-навсего половину девятого. Каждый раз, как она мерно покачивала головой, фиалки на ее шляпе вздрагивали. Иногда женщина отводила взгляд от стрелок, которые, как ей казалось, двигались слишком медленно; тогда лицо ее становилось рассеянным, а голос звучал так, словно она пела во сне, но она тут же спохватывалась и улыбалась Элизабет.

— Ох уж этот «Северный мост», — прошептала незнакомка в паузе между двумя тактами, — сколько раз я его пела моей девочке! Твой брат плывет на золоченой лодке… Вы не устали, мадемуазель? Надень свое белое платье…

— Я должна идти, — сказала Элизабет. — Я ищу… света. Нет ли у вас свечи?

— И расшитый золотом пояс… Нет, наверно. И северный ветер студеный…

— А спичек?

— Тоже нет. И северный ветер студеный вздымает крутую волну… Господин Аньель не дает мне спичек… Прошли они три шага… но я больше не увижу ни господина Аньеля, ни господина Бернара… ни того, ни другого, никогда.