Шрифт:
Боевая обстановка привычна старшему Кашаеву. Он распределил между эмирами джамаатов участки ответственности, и приказал отослать на каждую из троп по паре человек. Более того, он решил даже склоны контролировать, и на склоны тоже людей выслал. Сигнал опасности стандартный – красная ракета. И не забыл последовать совету Кадыра, поставив по паре пулеметов, в том числе и по одному крупнокалиберному, перед каждым из двух минных полей. Если федералы пожалуют на скрытое снегом минное поле, пулеметы заставят их метаться в поисках укрытия. А каждое укрытие, каждый бугорок – это смерть. Пусть прячутся, пусть взрываются сами и поливают осколками тех, кто идет рядом.
– Разожгите в землянках огонь, – отдал Зелимхан последний приказ.
– Зачем? – не понял начальник штаба. – Так мы себя полностью обнаружим.
– Нас и без того обнаружили. А дым будет показывать, что мы безмятежно отдыхаем и не ждем гостей. Пусть они обнаглеют. Им эта наглость дорого обойдется.
Кадыр опытный воин, и гордится тем, что провел много эффектных операций почти самостоятельно. То есть разрабатывал, просчитывал, готовил и претворял в жизнь после того, как Зелимхан одобрял задуманное. Правда, слава все равно доставалась Зелимхану, который при каждом успехе стремится заявить, что это именно он организовал и провел что-то такое, что другим оказалось не по силам. И словно забывает, что без того же Кадыра или без начальника штаба ничего бы не значил. Впрочем, отсутствием славы Кадыр не тяготится. Он-то человек, к которому стекаются все сведения из республики и даже из России. Только необходимую часть которых он докладывает Зелимхану, но не докладывает всего. А это «все» создает не всегда ту картину, что эмиру видится. Пусть и висит портрет Кадыра перед каждым отделением милиции, пусть и любуются этим портретом омоновцы на каждом блокпосту, но все обвинения в адрес начальника разведки сводятся к тому, что он входит в ближайшее окружение Зелимхана. И ничего нет против него лично. Это потому, что Кадыр умеет заботиться о своем завтрашнем дне ничуть не меньше, чем умеет это делать младший брат эмира, неулыбчивый Алимхан. Только Зелимхан не в состоянии сообразить, насколько информированную должность занимает его помощник. Даже при сегодняшнем прямом намеке, когда Кадыр привел разведчика к эмиру только потому, что тот упомянул человека, изменившего внешность, который или прибыл в Грозный или прибывает туда, Зелимхан, при всей своей подозрительности, не прочитал ситуацию. А ведь ни он, ни Алимхан не советовались с Кадыром и не ставили его в известность о задуманном деле. Беда эмира в том, что он в своем величии считает унизительным для себя задавать щекотливые вопросы. Так Кадыру кажется. И правильно, лучше не задавать. Заботишься о завтрашнем дне – это хорошо. Кадыр по-своему заботится о своем. Во внутреннем кармане камуфлированного бушлата, завернутые в тряпицу, пришитую к стенке кармана, лежат три свернутых листка бумаги. Это гарантия завтрашнего спокойствия и благополучия. Все осведомители и помощники Зелимхана в органах власти – они здесь, в списке. И каждый за свое спокойствие заплатит Кадыру кругленькую сумму, когда придет пора расчетов. Кадыр никогда с этой бумагой не расстается. Как и с другой. В другом кармане лежит еще одна. Тоже список. Но это люди должностями поменьше. Они только промежуточные звенья. Это на случай попадания в руки федералов. Более того, сейчас, чувствуя, что братья уже готовятся уйти из Чечни насовсем, Кадыр подумывает, как передать федералам эту бумагу раньше. Чтобы стать для них своим человеком в окружении эмира.
Это тоже забота о своем завтрашнем дне. И эта забота ничуть не менее честная, чем забора о себе братьев Кашаевых. Так Кадыру видится.
Кадыр посмотрел на часы. Нижний джамаат должен быть на подходе. Пора и верхнему, уже занявшему позицию, выступать.
Кадыр встал, поправил амуницию, проверил оружие, чтобы не звенело. Видя это, встали и остальные, повторили действия начальника разведки.
А тот молча показал рукой направление.
Вперед…
В это время где-то в лесу протяжно и жутко завыл волк. Волки воют только от одиночества и от голода, но никогда не воют, когда выходят на охоту.
Боевики вышли на охоту тоже без воя.
Обогнув скалу, покрытую, как шапкой, криво свисающим сугробом, Сохно снова вошел в зону устойчивой связи «подснежника», и сразу объявил о себе.
– Бандит… Ну, наконец-то… Ты куда пропал? – наушник донес облегченный вздох Кордебалета, едва Сохно объявился в эфире. – Мы уж думали, ты что-то не поделил со своим полковником. С ним, надеюсь, все в порядке?
– Я с ним попрощался, как с лучшим другом. Поскольку у вас, я понял, проблемы.
– Ты не понял, ты догадался, – поправил подчиненного полковник Согрин. – Мы не успели с места сняться, когда заметили боевиков. Целый джамаат, но только со стрелковым оружием. [13] Появились с дальнего конца долины, от лагеря Зелимхана, шли ходко, порой на бег переходили, но до нас не дошли, остановились под камнями. Залегли, как в засаде. Ждут. Считаю, что ждут именно нас.
– Да, для перекура слишком рано, – прокомментировал Кордебалет. – Устать не успели бы, даже будь трижды пьяные. Скорее всего, реакция на твой выстрел?
13
В данном случае, имеется в виду джамаат, как мелкое структурное подразделение. Отдельные же джамааты боевиков, согласно штатному расписанию, созданному еще Хаттабом и действующему до сих пор, имеют в своем составе различных специалистов, способных обеспечить полную автономность действий – снайперов, минеров, радистов, медперсонал и прочее.
Сохно возмущенно закачал головой, словно собеседники могли его видеть.
– Не на мой, а на выстрел полковника из добротного дедовского ружья. Похоже на противотанковое, но стреляет простыми свинцовыми пулями, одну из которых мой бронежилет взял себе на память. А что вы? Вы и боевики. Друг друга ждете?
– А ты все еще ждешь нас?
– Нет, я уже рядом.
– Осторожнее, – предупредил Согрин. – Тебе через открытое место переходить. Они смотрят в бинокли. Я трижды замечал блики. Солнце от снега отражается и на окуляры попадает.
– Нет. Уже встают, – поправил командира Кордебалет. – На ходу в бинокли смотреть не будут. Жми…
– Жму…
Сохно преодолел открытое пространство на одном дыхании. И до места встречи с товарищами осталось пробежать всего-то метров двести по кустам и среди деревьев, когда сзади, со спины, послышался звучный выстрел.
Подполковник упал лицом в снег. И первое, что подумал, – надо из бронежилета еще одну пулю выковыривать. И только потом сообразил, что удара в стальную пластину бронежилета не было. А стрелял опять, несомненно, полковник. Звук его длинноствольного ружья трудно спутать с боевым оружием. Но стрелял он, похоже, вовсе не в подполковника Сохно. Тогда в кого же?
Ответ на вопрос появился сразу, и естественное решение боевиков, выславших после первого звучного выстрела дозоры, просчиталось без труда. И это решение вполне вписалось в ситуацию, когда джамаат, идущий по долине, останавливался, словно дожидался кого-то.
– Бандит, полковник опять в тебя стрелял? – Голос у Кордебалета иногда звучит очень наивно. И не поймешь, всерьез ли он спрашивает.
– Нет, в кого-то другого. Я так думаю, что Зелимхан выслал пару джамаатов. Один идет снизу, жаждет вас рассмотреть, и не дать вам возможности гулять без пригляда со своей стороны, второй поверху, ищет наши следы, и по ним спускается. Полковник заметил верхних и предупредил меня, что волки взяли след.