В убийстве кубанские самостийники обвинили белогвардейцев, против них разразилась буря. На горячих трибунах осиротевшей Рады деникинское Особое совещание называли «коршуном, который ждет того времени, когда можно будет выклевать глаза Кубанскому краю и отнять у него землю и волю». Настаивали на отводе с фронта кубанцев, утверждая, что добровольческая армия «является виновницей Гражданской войны». Подытоживали: не преследуй она «целей насаждения монархизма, давно можно было бы окончить войну и примириться с большевиками, устроив в России народную республику…».

А. И.Деникин (третий слева в первом ряду) в освобожденном белыми Харькове

Недовольство среди кубанцев глубоко забродило, Деникин отмечал:

«Всякий подъем в казачестве мало-помалу угасал и притом безвозвратно, цели борьбы затемнялись совершенно, понятие о долге заслонялось чувством самосохранения, находившим простое и доступное оправдание в речах и призывах «народных избранников», с фронта началось повальное дезертирство, не преследуемое кубанской властью. Дезертиры свободно проживали в станицах, увеличивали собою кадры «зеленых» или, наконец, находили покойный приют в екатеринодарских запасных частях – настоящей опричнине, которую путем соответственной обработки Рада готовила для своей защиты и к вооруженной борьбе против главного командования».

Как бы не складывалось и трагично не будет, а Белая армия праздновала, вступая тем летом в города. Нигде белогвардейцев не встречали так трогательно, как в Харькове.

В этом городе дядя автора этой книги, бывший белый офицер, доживал свой советский век в 1960-х годах. И теперь я понимаю, что он, возможно, «дышал» теми харьковскими преданиями. Однажды на уединенной прогулке по заросшей садами городской окраине он, совсем седой, но все еще кудрявый, вдруг со вспыхнувшими голубыми глазами сказал мне о своей жене – харьковской красавице:

– Что хотел, то взял – дворянку!

Она, моя тетя Лила, была в тот июнь 1919-го барышней… О такой прекрасно написал в своих воспоминаниях шагавший тогда полковником по улицам Харькова генерал Б. А. Штейфон:

«Двигаясь по Екатеринославской улице, мы подходили к зданию главной таможни. Я случайно заметил, как на балкон таможни вышла барышня-подросток. Она вышла на балкон, по-видимому, без всякой цели и, выйдя, смотрела в противоположную от нас сторону. Нас она не замечала. В эту минуту заиграла музыка дроздовцев. Барышня обернулась. В одно мгновение на ее лице отразилась целая гамма чувств: удивление, радость, экстаз. Она буквально застыла с широко раскрытыми глазами. Затем всплеснула руками и бросилась в комнаты. Вероятно, сказать домашним о нашем проходе. Они махали руками, платками, что-то кричали. Милая барышня одновременно и смеялась, и махала нам своим платочком, и утирала им глаза.

Больше никогда я не встречал эту барышню, но и теперь, много лет спустя, она, как живая, стоит перед моими глазами. Вся беленькая, она так ярко олицетворяла белую радость белого Харькова…»

Ныне конец XX века на дворе, и много уж лет минуло с тех пор, как доживали в СССР люди, помнившие, чтившие «белый Харьков». Я – только о тех, кто нес белую память на нашей земле, не о закордонных. Я о тех, кто будто б истлевшую белую сирень прижимал к сердцу среди населения, для которого Белая страничка нашей истории была сплошь черной или совершенно пустой.

Такими были мои харьковские родственники, среди каких особым благородством и смирением светила старшая сестра моего дяди и отца – тетя Тоня, бывшая фронтовой сестрой милосердия в Первую мировую войну.

Таким оказался бывший белогвардейский офицер, дравшийся и у Врангеля, ставший широко известным пушкинистом в СССР Н. А. Раевский. Я разыскал его для своей книги о писателях в 1980-х годах в Алма-Ате. В ту книгу не вошло, что господин Раевский, отступив с белым бароном, попался чекистам в Праге с приходом туда в 1945 году советских войск. Отсидел в минусинских лагерях и все же не унывал в свои алма-атинские девяносто лет. О «белом» Николай Алексеевич говорил с таким же блеском в таких же голубых глазах, как мой дядя о своей харьковской барышне-невесте…

Лучше генерала Штейфона, уроженца Харькова, основателя сразу после Октября 1917 года здесь подпольного вербовочного «Центра полковника Штейфона» для добровольцев, о белых харьковских днях не скажешь:

«Звуки музыки привлекали внимание жителей, и со всех сторон бежали навстречу нам толпы людей. Из всех окон неслись приветствия. Отовсюду сыпались на войска цветы. Когда в конце длинной Екатеринославской улицы я обернулся назад, то увидел сплошной колыхающийся цветник. У каждого на штыке, на фуражке, под погонами, в руках были цветы. В те минуты так остро чувствовалось, что мы действительно явились спасителями и освободителями для всех этих плачущих и смеющихся людей…»

Через несколько дней сюда прибыл А. И. Деникин. Для парада главкому на Соборной площади выстроились войска. На правом фланге малиново вспыхивали своей формой дроздовцы. Загибая фронтом на Николаевскую площадь, стальными касками сияли на солнце ряды Белозерского пехотного полка, которым командовал Штейфон. Дальше посверкивали орудия дроздовской артиллерии и броневики. Кубанская казачья дивизия замыкала строй на конях, серебряно поблескивая газырями на черных черкессках.

Окрестные улицы заливало людское море в прелести ярких дамских костюмов. От Павловской площади приблизилась кавалькада машин. Деникин вышел и остановился у правого войскового фланга, громко и спокойно отчеканил: