— Елена Семёновна? — послышался хриплый женский голос на том конце провода, и мне показалось, что говоривший сильно простужен — голос был смутно знаком, но из-за того, что женщина осипла и хрипела, вспомнить я ее не могла…

— Да, — ответила я, всё еще не понимая, кому это я понадобилась.

— Вас из психдиспансера беспокоят.

Сердце рухнуло в пятки. После смерти родителей Катя сказала, что не позволит упечь меня в психушку, несмотря на то, что срывы у меня были постоянно и эти эскулапы долбаные говорили, будто мне просто необходимо «отдохнуть в стационаре». Но мои сестры ответили твердым: «Нет», — и подписали отказ от госпитализации — мне ведь тогда семнадцать было, и Мария оформила на себя опеку обо мне. Вот только они тогда сказали, что мне всё равно необходимо наблюдаться у врача, а мы сей факт проигнорировали, и я вот уже полтора года как не появлялась в больнице. Они сначала названивали Маше, говорили, что я должна прийти на прием, но она отвечала, что мне лучше будет, если я вообще к ним больше ходить не буду, потому как их лекарства мне никогда не помогали, и мы их сами отменили — «по науке», постепенно, но отменили. Кстати, я после этого себя и впрямь лучше почувствовала, потому как каждый раз, глотая таблетку, вспоминала лечебницу, и мне становилось плохо. Я думала, они от нас отстали, потому как примерно через пару месяцев после смерти родителей звонки прекратились, но, видимо, я ошиблась, потому как голос в трубке произнес:

— Вы не хотите прийти на прием?

— Нет, — бесцветным голосом ответила я. В голове было пусто, а сердце отчаянно не хотело делать каждый новый удар и мечтало замереть навечно.

— Тогда я Вам задам пару вопросов. Вы как себя чувствуете? Вы меня должны помнить, я Анна Валентиновна, Ваш бывший лечащий врач, наблюдающий вас с шестнадцати лет, не припоминаете?

Не припоминаю?.. Не припоминаю?! Да ты мне жизнь исковеркала, мымра старая! Это ты меня упекла в психушку, когда мне шестнадцать было, и меня тогда чуть в растение не превратили, закалывая какой-то мерзостью! Знаю, это по просьбе родителей сделано было, но твоей вины не меньше! Я слышала ваш разговор: они тебе заплатили тогда, в надежде на то, что меня потом не вернут домой — слечу с катушек, превратившись в овощ, и сдадут они меня в дом инвалидов или еще куда, уже не помню… Когда Маша вернулась, родители нарушили договор с Катей и решили от меня избавиться, а ты им в этом помогала, а спасла меня всё та же Катя, поговорив с Марией и подсказав ей, как уломать родителей вернуть меня домой! Но у них на это две недели почти ушло! Десять дней я не жила, а существовала в темноте, из которой не могла выбраться, и чувствовала, что схожу с ума, а теперь ты звонишь мне и спрашиваешь, помню ли я тебя? Да я тебя никогда не забуду! Я тебя ненавижу, карга старая! Только вот голос твой тогда не был таким хриплым, потому я тебя и не узнала…

— О да, — с ненавистью процедила я. — Я тебя помню. Никогда не забуду, как ты приходила к моей кровати, давала мне пощечину, чтобы привести в чувство, и елейным голоском интересовалась: «Ну, как мы себя чувствуем? Еще нужен укольчик?» Ты свою работу выполняла на «ура» — я и впрямь чуть не свихнулась, вот только «чуть» не считается — меня спасли! Медсестра, не дававшая таблетки, и сестры! А ты свои деньги от моего папаши получила? Вот и не звони мне больше!

— Так, я не знаю, о чем Вы говорите, — холодно процедила она, — но, похоже, у Вас началось ухудшение. Вам надо срочно прийти в больницу, и мы оформим Вам направление в стационар. Поколем Вам укольчики — будете как новенькая, и агрессия уйдет… Полежите немного и…

— Агрессия?! — рявкнула я с ненавистью сжимая поводья. — Агрессия?! Полежу?! Ложись в свой дурдом сама! И себя в растение превращай! А меня не трогай! Я те десять дней, что ты надо мной издевалась, никогда не забуду! Не смей мне звонить больше!

— Похоже, уход за Вами всё же ведется ненадлежащим образом, — притворно вздохнула она. — А ведь Ваш опекун говорил, что всё будет в порядке, если Вы перестанете пить лекарства. Но, похоже, Вам нужна срочная помощь. Я вызову скорую и…

— Скорую?! — завопила я, чувствуя, что меня трясет так, словно через тело пустили ток.

И вдруг телефон вырвали из моих рук, и спокойный, уверенный голос Принца, долетавший до меня, словно сквозь вату, сказал в трубку:

— Добрый день. Вы, видимо, не совсем осознаете ситуацию: шизоидное расстройство — не то заболевание, при котором дееспособного человека можно без его согласия положить в психиатрическую лечебницу. Это не шизофрения, и приступов, при которых пациент несет угрозу окружающим или самому себе, обычно не возникает. Даже с учетом того, что в результате детской психологической травмы развилось множество фобий и посттравматическое стрессовое расстройство, а потому картина течения заболеваний смазалась, такой пациент не является угрозой обществу, а значит, забирать его в лечебницу силой Вы права не имеете. Однако Вы, психиатр, решили позвонить, зная, что это вызовет ухудшения в состоянии Вашей пациентки. Возможно, Вы меня просветите на тему того, почему детский врач звонит взрослому пациенту, в то время как с восемнадцати лет больных ведут другие специалисты, и почему Вы, зная, что не имеете права забрать Елену, угрожаете ей психиатрической лечебницей? — ненадолго повисла тишина, а затем Бэл ответил собеседнице:

— Кто я такой, значения не имеет. Важно лишь то, что я желаю ей только добра. А вот Ваши мотивы куда любопытнее. Возможно, история повторяется? Вот только на этот раз в роли семейной четы Светловых выступают братья Шалины? Не стоит на меня кричать и обвинять в том, что я болен — я здоровее Вас, — в голосе Принца зазвенел металл. — А Вы, похоже, некомпетентный психиатр, если разбрасываетесь словом «параноик» так легко. Забудьте этот номер, иначе мы вынуждены будем обратиться к Вашему начальству. В следующий раз разговор будет записываться на диктофон для предъявления главврачу. Если он не предпримет меры, мы обратимся в вышестоящие инстанции, — снова тишина, а затем Бельфегор довольным тоном сказал: — Так-то лучше. Рад, что Вы решили прислушаться к голосу разума. Прощайте.

Всё это время меня бил озноб, а руки судорожно сжимали поводья. Пустым взглядом я смотрела на горизонт, а в голове мелькали образы прошлого — темные, мрачные, пугающие… Моей руки коснулось что-то холодное, и я, испуганно вздрогнув, пришпорила коня. Бежать. Бежать, не оглядываясь, и никогда больше не возвращаться в этот кошмар!..

В ушах шумело, голова раскалывалась на части от боли, а из глаз текли слезы. Руины моей жизни вставали перед внутренним взором уродливыми обломками и говорили голосами тех, о ком я не хотела вспоминать…

— Она никчемный ребенок — ее даже коллегам не показать!

Мама, за что?..

— Она просто тупая малявка! Даже приготовить себе завтрак не способна, и это в шесть-то лет!

Папа, как же так?..

— Она просто неадекватна. Говорить научилась поздно, работу по дому выполняет из рук вон плохо, не дура, конечно, но учит только то, что ей нравится. Лена просто эгоистка!

Мама, почему?..

— Она псих, вот и всё. Ее надо отправить в дурку: так мы хоть от нее отдохнуть сможем, а то достала эта ее вечная апатия и неуклюжесть! Такого ребенка даже коллегам не показать, а они всё время спрашивают: «Где же ваша третья дочурка?» Какая она нам дочурка? Она просто брак!