И все же Вадим кретин. Самый настоящий. И вообще, сколько ему лет, чтобы заниматься подобными детскими выходками?! Еще бы зубной пастой измазал, угу. Хотя нет, что я такое говорю, пасту он наверняка зажопил, ведь «еще в хозяйстве пригодится».

Угу, как же. Всего хорошего ему за «лоха». Я прямо давлюсь своей благодарностью. Лучей добра посылаю, ага.

Медленно источая яд, энергично натер свой лоб мылом. Сполоснул ледяной водой. Вот ведь елки-палки! Так и в ледышку превратить недолго, бр-р!

Передернув плечами, выпрямился. Все еще жмуря глаза, слепо нашарил руками полотенце, зарылся в него лицом. Едва не стуча зубами, обернулся.

Лучше бы этого не делал, в самом деле. Мало того, что поскользнулся на мокрой плитке, так еще и в зеркало мельком взглянул. Видя, что гадливое слово на моем лбу отмылось не до конца, расстроился. Пытаясь сохранить равновесие, ударился головой о крючок, на котором висело полотенце, и еще больше расстроился.

Ну точно лох.

***

И все же возмездие свершилось. Это случилось уже вечером. День же прошел уныло, я изнывал от скуки и то и дело скреб свой лоб, омрачаясь при этом.

Матвей спустя час после того, как я проснулся, ушел куда-то ненадолго, все время хихикая, когда смотрел на меня, но довольно быстро вернулся обратно. Даже и полчаса, наверное, не прошло. Увидев мою недоуменную физиономию, мужчина с порога заявил:

– Плевать, у меня отпуск. Хочу на Мальдивы!

Потоптавшись на месте, я буркнул, что все хотят на Мальдивы, и скрылся в спальне Вадима, бухнувшись на стул перед компьютером. Все-таки хорошо, что хозяин квартиры работает – можно пользоваться его вещами сколько влезет.

Но я немножко отошел от темы. Что касается возмездия: свершилось это, когда Вадим пришел с работы. Матвей в это время куковал в туалете, поэтому открывать дверь пришлось пойти мне. А когда я ее открыл-таки, то на мгновение даже застыл.

Явно пребывающий в паршивом настроении, Вадим поднял на меня раздраженный взгляд. Причем степень его раздражения практически дошла до критической точки, поэтому я спешно отступил в сторону. Но дело было не в этом даже, а в фингале под левым глазом. Похоже, кто-то дал впавшему в детство мужику по щам. Так ему и надо!

Пытаясь подавить злорадную улыбку, закрыл дверь. Чувствуя, как настроение начинает стремительно повышаться, обернулся. Расхрабрившись, я, проходя мимо Вадима, даже участливо поздоровался. Но мужчина и ухом не повел, с шумом разделся и, не раскрывая рта, протопал в спальню. За ним тихо и напряженно закрылась дверь.

Слегка задетый тем, что на меня не обратили внимания, ногой поправил раскинутые черные туфли с заостренным носком. И не жарко Вадиму в них летом париться?

Пока я наводил порядок, из ванной комнаты появился Матвей. Осторожно выглянув оттуда, он настороженно покосился на черные пыльные туфли. Помолчав немножко, бдительным полушепотом осведомился:

– Что, пришел?

– Угу, - мотнул я головой, стараясь не смотреть в зеркало.

– Что, злой?

– Угу.

– Сильно?

– Угу.

Скептически на меня посмотрев одним, здоровым, глазом, гость молча отвернулся, видимо, решив, что я слишком тупой, чтобы по-человечески, без вечного угуканья, продолжать разговор. Мужчина смотрел несколько минут на закрытую дверь спальни, будто что-то выжидая, прислушался, пробормотал себе под нос таинственное, дескать, пора, и все-таки целиком вышел из ванной комнаты. Отправился на кухню.

Потоптавшись на месте, я увидел, как Матвей вышел оттуда, что-то держа в руках. Лицо у мужчины выглядело обеспокоенным и напряженным. Стукнув один раз костяшками пальцев по двери, он открыл ее и заглянул внутрь, в комнату. Затем полностью исчез в ней. Прежде чем дверь снова закрылась, я успел услышать:

– Ку-ку! А вот и я! Угадай, что у меня есть? Колбаска-а! Ты рад?

– Да пошел ты на…

Хлопок от сквозняка послужил своеобразной цензурой.

Слегка озадаченный таким способом задабривания злого Вадима, я очутился в зале. Взглянул мельком на телепередачу, пульт в руках повертел, на диван плюхнулся, растерянно прислушиваясь к глухим звукам за стенкой.

Угадывался громкий грубый голос Вадима, который через каждое приличное слово сыпал ругательствами. Причем чем дольше я прислушивался, тем меньше становилось приличных слов. В конце концов из таких остались только предлоги. Во втором голосе, принадлежащему Матвею, тоже чувствовались нотки раздражения, но чаще были слышны отдельные, особо возмущенные фразы:

– Да ладно тебе!.. Я ж, блин, не специально!

Долгих пятнадцать минут я сидел с каменным лицом и делал вид, что мне прекрасно слышно, о чем говорится в телепрограмме сквозь трехслойный мат, исходящий из соседней комнаты. Кажется, нервишки у кое-кого точно сдали.