– Прости, долго с тобою я побыть не могу, – сказала она и прильнула к нему всем своим худеньким гибким телом. – Поправляйся скорее, Ваня.

– Береги себя, Наташа, – ответил он.

– Со мною ничего не случится.

Почему она так сказала? Потому что всегда беспокоилась за него. Это у него каждый день – полёты, прыжки, риск. Она привыкла к тому, что в опасности всегда он. Но ведь теперь – война. И война всё изменила. Он мужчина, солдат, а солдату на войне всегда легче.

Жена вскоре ушла, оставив ему вещмешок, в котором было аккуратно сложено его обмундирование, запасной комплект белья, документы и пистолет ТТ с запасной обоймой.

В тот же вечер в палату принесли раненого лётчика. Майор служил в 122-м истребительном авиаполку.

– Плохо дело, капитан, – сказал лётчик. – Мои ребята делают по шесть-семь вылетов в день. Многих уже потеряли. Какие соколы были! «Мессеры» атакуют целыми стаями. Я сбил двоих! А третий в это время зашёл в хвост… Машина сгорела, а я, видишь, уже тоже не боец…

Больше они в тот вечер с майором не разговаривали. Настроение у обеих было подавленное. О чём они могли разговаривать?

На другой день началась эвакуация. Значит, поняли они, дела становились совсем плохи. Он ждал, что вот-вот за ним придёт Наташа. Тогда они вместе попытаются что-то предпринять. Она не пришла. Начал искать машину, чтобы вывезти раненого майора. Сам идти тот не мог. Персонал госпиталя сразу, как только началась паника, куда-то исчез. Ни транспорта, ни даже носилок.

Старчак ещё утром переоделся. В привычной полевой форме, туго затянутый ремнями, он сразу почувствовал себя уверенно. Даже боль в ноге немного затихла, ушла куда-то вовнутрь.

Старенькие потёртые носилки он всё же нашёл внизу, в кладовке. Но как одному нести на них майора?

– Оставь мне пистолет, капитан. И уходи. Пока можно уйти. У этой войны будут другие, жестокие, правила. И выживет тот, кто скорее и спокойнее их примет. Мне не повезло в самом начале.

Внизу, под окнами, суматошно кричали какие-то люди, что-то перетаскивали, спорили о каких-то мешках.

Майор попросил воды. Пил долго, протяжно, словно пытался понять что-то в каждом глотке. А потом, видимо поняв всё окончательно, сказал:

– Покури со мной, браток.

Машину он всё-таки нашёл. Привёл двоих санитаров. Майор лежал на кровати с его пистолетом в руке. На виске чернела небольшая ранка, обмётанная пороховой гарью…

У этой войны будут другие, жестокие правила… И выживет тот, кто скорее и спокойнее их примет…

Принял ли он, капитан Старчак, командир боевого участка, эти жестокие правила? Должно быть, принял, если всё ещё жив.

А Наташа в тот день в госпиталь так и не пришла.

На санитарной машине он добрался вначале до Борисова. Там кинулся разыскивать свою дивизию. Но авиационные тылы уже спешно перебросили куда-то на восток. В Орше тоже не нашёл своих. Не оказалось там и госпиталя или какой-либо медицинской части, при которой можно было надеяться найти Наташу. Грузовик, на котором он выехал из Орши, был буквально набит ранеными. Девушки-санитарки прямо в кузове перевязывали тех, кого не успели перевязать до отправки. Ехали день, ночь, ещё день… Блудили, несколько раз возвращались назад, потому что дороги оказывались перехваченными немецкими мотоциклистами и десантниками. Медикаменты и бинты вскоре закончились. Раненые умирали. Тогда машину останавливали, умершего снимали и оставляли на обочине. Некогда было им там, под Минском и Оршей, хоронить своих мёртвых. И те, кто был ещё жив, знали, что не сегодня-завтра, быть может, и его вот так же оставят на обочине на вороний пир.

И выживет тот, кто «скорее и спокойнее…»

Живых война и страх гнали на восток. Война и страх учили их своим жестоким правилам. Вот и теперь, здесь, на Угре и Извери, где догнала их война, они едва успевают вытаскивать своих раненых. После каждого боя, после каждой бомбёжки – по десять, пятнадцать, двадцать человек. Пограничники, добровольцы, курсанты. И многих хороших ребят он потерял за эти четыре месяца войны. Он обретал их на дорогах Белоруссии и Смоленщины, делил с ними последний сухарь, отбивался от внезапно высаженного в тылу десанта, радовался тому, что снова удалось вырваться из окружения, выполнить задание, и – терял, терял, терял… Теперь их лица проплывали в памяти, словно берёзы в лесу, вспыхивали вдруг живыми, улыбающимися, не верящими в смерть и в то, что их могут убить. Вот Костя из-под Красноярска, весёлый, находчивый сибирячёк с раскосыми глазами; его убило в машине, когда они вырвались из Минска. «Мессершмитт» дважды атаковал их грузовик, прихватил в поле – где там укроешься? – и обстреливал изо всех пулемётов, заходя в атаку снова и снова. Немецкий лётчик был неважный стрелок. В машину попало всего две или три пули. Одна – в Костю… Старший лейтенант Волков. Коля Волков. Пилот Р-5 и отличный, божией милостью парашютист, мастер спорта, участник всех довоенных авиадесантных маневров и учений, проводимых Белорусским военным округом. Не вернулся с задания. После Старчак разыскал могилу друга, узнал о подробностях гибели: Коля вылетел на задание, их самолёт был атакован «мессершмиттом», лётчик пытался дотянуть до ближайшего аэродрома, но не смог, рухнул на край взлётной полосы и загорелся. Вскоре после гибели Коли Волкова сгорел в самолёте старший лейтенант Степан Гаврилов. Не вернулся с задания Гриша Туляк. На восточном берегу Угры и здесь, на Извери, потери были настолько огромными, что теперь внутри у него всё онемело. И Наташу он вспоминал теперь всё реже и реже.

Выживет тот, кто скорее…

Но вот мелькнул голубенький лоскуток, и лицо Наташи вспыхнуло в нём с такой болью и печалью, что какое-то время он не мог думать ни о чём, кроме прошлого, совсем недавнего, где было столько счастья!

Два дня назад на берегу Угры он оставил заслон из тридцати пяти человек во главе с младшим лейтенантом Наумовым. К вечеру Наумов вернулся с восемнадцатью бойцами…

Гриша Забелин. Гриша погиб вчера. Гриша сгорел в танкетке. Танкетку действительно отбили у немцев на Угре у моста в первом бою. Тогда они устроили удачную засаду на шоссе. На засаду вышла небольшая колонна. Немцы двигались довольно беспечно. В прикрытии шла та самая танкетка. Колонну расстреляли из пулемётов, забросали гранатами. А танкетку тут же захватили. Гриша лихо управлял этой машиной. Выскакивал прямо на дорогу и косил из пулемёта мотоциклистов. Немцы начали настоящую охоту за ней. Ночью выкатили на прямую наводку 37-миллиметровое ПТО, затаились, не сделали ни одного выстрела по другим целям. И когда Гриша в очередной раз выскочил на шоссе, расстреляли несколькими точными выстрелами с короткой, пистолетной, дистанции. Из сгоревшей танкетки вытащили обугленный труп, положили на плащ-палатку и отнесли в Воронки.

В том же бою пулей в грудь ранило Сашу Старикова. Саша был лучшим снайпером в батальоне. Таких стрелков готовят годами. Ранение тяжёлое. Довезли ли его до Подольска? Или хотя бы до Медыни.

Наташа…

«А командующий мог бы пару “тридцатьчетвёрок” из своего охранения отдать», – в следующее мгновение подумал Старчак, преодолевая тяжёлую тоску нахлынувших дум и воспоминаний. Или не поверил, что их на Извери действительно с гулькин нос. Или, наоборот, решил зря танки не посылать… Хотя бы два средних танка. Ставка распоряжается… А от Извери до Ставки, как говорят водители грузовиков, которые привозят боеприпасы и увозят раненых, ни одного подразделения в обороне нет. Только бегущие. Старчак пытался сдвинуть с души тяжёлый камень неопределённости, которая угнетала его все эти дни, но не мог. Если бы не подошедшие курсанты, не удержал бы он со своими парашютистами, пограничниками и кольчугинскими комсомольцами траншею на Извери. И здесь, по этому участку дороги, уже шли бы немецкие колонны. К Москве. Походным маршем. Без помех. Посыльной офицер даже не удосужился осмотреть наш участок… Где они собираются их остановить? До Медыни ни одного окопа, ни одного бойца. Значит, Медынь сдадут без боя. Курсанты… Скорее всего, именно так: в последний момент бросят курсантов. Куда-нибудь в чисто поле, под танки. Вот и весь фронт…