Они — совершенно одни, брошенные на растерзание судьбы. Одна — в вечном омуте странных ощущений: виновата, нет. Другой — всю жизнь убивающий для сохранности себя и своей семьи. И, когда кажется, что пришел отдых, колесо крутится вновь. И две белки продолжают бешеный бег — по кругу, возвращаясь к одному и тому же. Уже не в состоянии остановиться и сделать передышку.

— Отец! — вырывается у нее.

Девушка резким движением поднимается, пошатнувшись на ногах.

“Дура. Тупая, безмозглая дура!”

Девочка, думающая лишь о себе: о ее чувствах, о ее боли. Совершенно не интересующаяся тем, как папа, как его мать. Отец все еще в реанимации, а жена его? Все также плачет над постелью, роняя соленые слезы на сжатую руку. Просит не умирать, не оставлять ее.

Гриффиндорка бежит к столу: садится, сбрасывает учебники на пол. Достает лист, макает перышко в чернильницу. И приступает к написанию письма.

Что?

Просит прощения, сожалеет. Спрашивает о состоянии, просит прощения. Говорит, что сама нормально — очень за отца переживает, просит прощения. Пишет, чтобы мать как можно скорее написала ответное письмо, просит прощения. Прощается и просит прощения.

Когда она отдает письмо сове — видит, что бумага промокла. Хм… Гермиона и не заметила, как плакала над строками, умоляя о пощаде.

Было семь утра, когда гриффиндорка осторожно шагнула в гостиную. Она не хотела, стыдилась, боялась видеть второго старосту — убитого горем и страданием. Грейнджер и своих несчастий хватало, так еще и этот нарисовался.

К счастью, никого около камина и вправду не оказалось. Тихими шажочками девушка зашла в ванную.

Странно — она показалась старосте незнакомой, чужой. Сколько она не была здесь, в комнате с успокаивающими тонами и приятной водой?

Гермиона небрежно сняла одежду, принимаясь зашивать ее, наставив древко на юбку и блузку. Когда они приняли более-менее приличный вид, Грейнджер залезла в ванную. Только сейчас она поняла, как плохо от гриффиндорки пахло. Скажем прямо: несло.

Простояла она там, кажется, целую вечность: отмыть три слоя грязи, пыли, земли, снега и листьев оказалось не простым делом. Помыла голову, поливая пару раз шампунем с ароматом клубники. Почистила ногти, придавая им округлую форму. Расчесала высохшие кудри, заплетая их в косичку непослушными пальцами.

И — о чудо — в зеркале стояла красивая, молодая, чистая девушка. Со светлой кожей, слегка опухшим лицом и красными глазами, но аккуратная. Прежняя Гермиона.

Грейнджер покрутилась на месте, рассматривая свое тело: сплошные синяки и раны покрывали его. Кожа присосалась к ребрам с такой силой, что их можно было бы разглядеть, наверное, под рубашкой. Ноги не соприкасались между собой, образовывая пространство, через которое квоффл смог бы пролететь.

“Ничего, — пообещала девушка себе, — я вернусь к прежней жизни, и все будет, как раньше”.

“Не будет, — прошептал внутренний голосок в ее голове. — Не будет”.

Гермиона потянулась к одежде, что висела на стойке — другой, новой. Эту она уже давненько не меняла, на удивление. Как оказалось, в достаточно облегающей рубашке она выглядела еще более худой. Нет, даже тощей, с выступающими ребрами. Они прямо-таки врезались в кожу и теперь виднелись из-под одежды. Вздохнув, гриффиндорка заправила рубашку в юбку и надела черную мантию. Хорошо, что в школе есть такая накидка — в ней Грейнджер выглядела еще очень даже ничего, учитывая то, что ткань охватывала ее тело, но была достаточно свободной.

Девушка тихо открыла дверь, но та, как на зло, заскрипела на всю гостиную. Гермиона ударила себя рукой по лбу, поднимаясь на носочках. Быстрыми, почти летящими шагами (нет, прыжками) она понеслась в свою комнату.

“Хоть бы его не увидеть. Хоть бы его не увидеть. Хоть бы его не…”

С грохотом она забегает в свою комнату, облегченно выдыхая. Прислоняется к холодному окну и благодарит неизвестно кого за то, что в это утро девушке посчастливилось не встретить второго старосту.

Легкий порядок в голове Гермионы быстро рассеиваться, когда она добирается до учебников — ни один урок не сделан, а сегодня темные искусства, зельеварение и история. Хорошо, хоть день облегченный — все идут в Хогсмид, уроки сократили.

Грейнджер могла бы по-быстрому сделать домашнее задание, не сходив на завтрак, но она даже не знала его. Не знала ни одного гребанного домашнего задания.

Ругнувшись про себя, она сложила сумку, размышляя над тем, не попросить ли у мальчиков списать. Да, девушка думала над тем, сможет ли за завтраком переписать все себе в тетради. Но, как оказалось, времени для сборов было слишком мало, и Гермиона бежала по коридорам, уже боясь опоздать на завтрак.

Быстрыми шагами она прошла в большой зал, мельком пробежав по ученикам, сидящим за вражеским столом, взглядом. Пэнси, Блейз, Крэбб. Белую голову она не нашла, зато взгляд остановился на другом сидении — там находился брюнет, учтиво разговаривая с какой-то девочкой напротив. Он быстро ел, иногда смотря на гриффиндорксих учеников, словно пытаясь найти там кого-то. Но, разочарованно вздохнув, обращал свой взор обратно на когтевранку. У нее были длинные русые волосы, раскосые зеленые глаза и тонкий, прямой нос. Кажется, Гермиона видела ее впервые.