«Лейтенант сообщит в роту в слу чае чего», — подумал Владимир.

Плыть он уже не мог. В горло лезла горькая вода, ог которой тошнило. Еще минута, другая, ну, пусть еще десять минут неравной борьбы, а потом конец. Последний раз с отчаянием взмахнет руками морской разведчик, и над ним сомкнутся мутные волны, унося в бездонную пучину. Надеяться больше не на что. В этот момент Владимир почему-то обратил внимание на то, что руки и все тело светятся, как фосфор, бледным светом.

Внезапно в шуме ветра и волн он услышал какой-то новый шум. Он прислушался. Сомнения нет — шло какое-то моторное судно. Владимир весь напрягся. «Неужели спасение?» — подумал с надеждой. От радости прибавились силы.

— Гей, гей, спасите! — раздался над морем его крик.

Его услышали. Судно повернуло на крик. Владимир

кричал до хрипоты.

«А что если катер фашистский?» — пронеслась неожиданная мысль. Владимир перестал кричать. Лучше утонуть, чем попасть на немецкое судно. Внимательно следя за нырявшим в волнах катером, Владимир думал: «Как же определить, чьё это судно?» Стук мотора смолк. Мимо прошел, чуть не задев пловца, черный, лаковый от воды, борт. Горский погрузился с головой и вынырнул.

— Эй, где ты? Лови конец! — раздалось с катера.

Родные, русские слова!

Свои! Владимир радостно крикнул:

— Здесь, здесь я!

Застучал мотор, давая задний ход. Катер подошел ближе. Это был катер — охотник.

— Держи конец!

— Держу.

Горский торопливо обвил веревку вокруг туловища.

— Тяни!

С борта его подхватили. И вот он чувствует под ногами твердую палубу.

— Ребята, братки! — он готов был заплакать от радости и расцеловать своих спасителей.

— Лезь в машинное отделение, браток, — сказал боцман, — видишь как ты продрог, сердяга. Сейчас отогреем. Кстати, сначала никто не верил, что ты кричишь, а потом прислушались… Кричишь…

Владимир с благодарностью взглянул на него.

— Там затонул мотобот, люди в море, — сказал он и в изнеможении упал на палубу. Его втащили в машинное от- делние, где было тепло. Боцман налил стакан водки.

— Пей браток! У тебя, верно и нутро захолонуло. Ты молодец! Вишь ты даже ордена сохранил! А знаешь ты сколько времени пла вал-то?

— Пожалуй часа два.

— Все четыре! Вот как! А штормяга-то дошел до восьми баллов. Вот и понимай за что двойную порцию согревающего даю.

Выпив, Владимир сразу погрузился в тяжелое забытье. Он стонал, скрежетал зубами и не просыпался до самого прихода катера в Геленджик. Проснулся от прикосновения чьей-то руки. Около койки сидел лейтенант, которому он отдал спасательный круг.

— Проснулся, дружище! — воскликнул он и порывисто обнял его: — Меня спас, а сам мог погибнуть! Великое сердце у тебя!

Владимир улыбнулся:

— Не хвали! Такой наш морской закон — выручай товарища, а за командира и жизни не жалей…

Горский хотел что-то сказать, но вдруг нахмурился, ощупывая грудной карман гимнастерки. Пуговка была расстегнута. Владимир обеспокоенно оглянулся и вскочил с койки.

— Партбилет?!

Лейтенант сделал успокоительный жест.

— Извини, дружище, это я его сушить вынул… Вот он на подоконнике, на солнышке… Покоробился малость, а так

— ничего.

— Вот за это спасибо! — улыбаясь, сказал моряк и снова погрузился в крепкий, глубокий, завладевший всем его существом, сон.

ПОТОМОК МАТРОСА КОШКИ

И отец, и дед, и прадед Степана Щуки были керченскими рыбаками. Когда Степану исполнилось пять лет, отец — бригадир рыбачьего колхоза, посадил его на лодку и вывез в Керченский пролив на переборку сетей.

Мать было запротестовала, но отец, человек с суровыми чертами лица и веселым характером, ответил ей:

— Э, Настасья, он же потомственный рыбак, просоленным родился! Нехай знает, что такое моряцкая жизнь.

А потом, повернувшись к сыну, по — хозяйски расположившись на корме, хитро подмигнул и спросил:

— А что, сынку, может, пойдешь к мамке?

Мальчик сердито засопел.

— Что я маленький… Я плавать умею…

Отец оглушительно расхохотался, а когда лодка отошла от берега, звонко засмеялся и Степан, махая рукой матери.

— Мамуня, — кричал он, — ты не беспокойся! Готовь нам борщ!..

Хороший рыбак вырос из Степана!

Суров и коварен Керченский пролив. Здесь часто разыгрываются такие свирепые бури, что, кажется, не только утлому рыбацкому судну, но и солидному кораблю не уцелеть среди вздыбленных тяжелых волн. Во время бури вода в проливе чернеет, вспенивается, клокочет. Ветер с диким воем набрасывается на корабль, зловеще гудит в снастях. Свинцовые волны кладут на бок рыбацкий сейнер, жадно лижут палубу — в эти минуты даже у самых бывалых и мужественных людей сердце замирает в смертельной тоске.