Сев за стол, включив лампу, надев очки, он полез за листками, перебрал их, начал вновь читать. Листки имели формат записной книжки, с обеих сторон их покрывал набранный мелким типографским шрифтом текст, внизу каждой страницы стоял номер. Вверху первой страницы шрифтом немного крупнее строчного было набрано: Андрей Кережков. Пониже жирная чёрная краска выделяла заголовок: "Созидатели домашних солнц".

Неделяева, из года в год вдохновенно писавшего книгу, скребла зависть: ему не дали увидеть его фамилию напечатанной, а Кережков свою увидел! Сумел попользоваться властишкой, которая на короткое время досталась ему в Бузулуке.

Теперь Маркела Николаевича отвлекло от зависти мучение иного рода. Он читал уже известное ему с мыслями и чувствами, которые выворачивали наизнанку его нутро. Кережков писал, что он сын сельского священника, в юности вступил в партию социалистов-революционеров, перед империалистической войной прожил год эмигрантом в Германии и повидал там жизнь крестьян. Не только дома, но и хлева, конюшни у них из таких мощных тёсаных камней, что стену только динамит возьмёт, стоят эти строения сотни лет. Берега прудов, речек укреплены вбитыми в дно кольями, которые переплетены прутьями, и потому берега не осыпаются, вода чистая. Улицы деревень и дороги из деревни в деревню вымощены. Это всё, писал Кережков, овеществлённый труд многих поколений, которые старались себя и своих потомков.

Скот в германской деревне только породистый. Садится семья за дубовый стол и ест сало розоватое, которое во рту тает. Ливерные, кровяные, копчёные колбасы на столе горками. "Что это доказывает нам?
– задавал вопрос Кережков.
– А то, что и мы будем жить так же, если добьёмся цели. Наша цель - неприкосновенность дома, труда и его плодов".

Кережков объяснял, что Оренбургский край имеет всё для благословенной жизни. Судите, мол, сами: "В Оренбургском уезде в среднем на каждый двор приходится 56,8 десятины удобной земли. Не отнимай плоды труда у хозяев, и они будут жить не беднее помещиков".

Затем шла выписка из "сочинений уроженца Оренбургской губернии" о её земле: "Как живописны и разнообразны, каждая в своём роде, лесная, степная и гористая твоя полоса. Какое пространство от границ Вятской и Пермской губерний, где по зимам не редкость замерзание ртути, до Гурьева городка на границе Астраханской губернии, где растёт мелкий виноград на открытом воздухе, чихирём которого прохлаждаются в летние жары, греются зимою и торгуют уральские казаки! Многоводны и многообильны разнообразными породами рыб твои реки. Чудесной растительностью блистают твои тучные, чернозёмные, роскошные луга и поля, то белеющие весной молочным цветом вишенника, клубничника и дикого персика, то покрытые летом ягодами ароматной полевой клубники и мелкою вишнею. Обильною жатвой награждается ленивый и невежественный труд пахаря, кое-как всковырявшего жалкою сохою или неуклюжим сабаном твою плодоносную почву!"

Кережков, взяв последнюю фразу, заявлял, что крестьянин должен всего себя отдать на то, чтобы обрабатывать землю наилучшим культурным способом. И рассказывал о хозяйстве немца-колониста невдали от села Грачёвка на реке Ток. Немец имел сорок пять десятин земли, держал четырнадцать коров германской породы. Каждая корова давала в год в три раза больше молока, чем наша. Лошадей было четыре, тяжеловозы датской породы. Таскали такой плуг, который вспахивал поле на пятнадцать дюймов в глубину, а наши плуги с нашими лошадьми вспашут, самое большее, на семь с половиной дюймов. И ещё немец имел сырный заводик, который давал пятьдесят три пуда сыра в год.

Так почему, спрашивал автор, и нам не научиться делать сыр? Но вместо того, чтобы взять всё хозяйство как пример и учиться, назначенный из Центра комиссар приказал его разорить. Коров, лошадей зарезали и съели красноармейцы, порезали всех кур породы минорка, а каждая давала в год двести яиц.

Хозяину-немцу, рассказал Кережков, он помог сбежать с семьёй, а то его бы расстреляли.

Кережков объявлял задачей жизни заводить такие хозяйства, как у немца-колониста, но, прежде всего, надо добиться права неприкосновенности хозяйств. Оно, это право, должно стать главным законом государства. Так было бы, если бы большевики 5 января 1918 года не разогнали Учредительное Собрание, не расстреляли в Петрограде и в Москве мирные демонстрации в его поддержку.

Кережков перепечатал то, что Неделяев когда-то узнал от командира эсеровского отряда, - слова Горького: "Лучшие русские люди почти сто лет жили идеей Учредительного Собрания, - политического органа, который дал бы всей демократии русской возможность выразить свою волю. В борьбе за эту идею погибли в тюрьмах, и в ссылке и каторге, на виселицах и под пулями солдат тысячи интеллигентов, десятки тысяч рабочих и крестьян. На жертвенник этой идеи пролиты реки крови - и вот "народные комиссары" приказали расстрелять демократию, которая манифестировала в честь этой идеи".

Неделяев прочитал всю приведённую Кережковым статью Горького "Несвоевременные мысли" из номера газеты "Новая жизнь", который вышел в тринадцатую годовщину Кровавого воскресенья 9 января 1918 года, прочитал перепечатки из других газет и принялся далее изучать "прокламации".

Кережков начинал с примера, взятого из рассказа, который прочитал в журнале "Всемирная панорама" в 1910 году. Голодный русский скиталец заглядывает в щель забора, окружающего малинник справного нерусского хозяина, за щелью в малиннике горит вечерняя заря, будто там светится маленькое домашнее солнце.