– И что же, мы дадим вот так сожрать себя заживо? – поморщился я, наблюдая, как эта зараза поднялась до колен. – Что делать, если трогать нельзя?

Умереть от грибка казалось мне унизительным. Скорее всего, ресаться придется уже наверху. Неизвестно, откроет ли Ключ белого кроля еще раз.

– С ней можно справиться, когда она раскроется на органике. А кроме нас, ее тут нет. Ждем, пока переползет вся. Терпи, я всё выжгу! – Аня медленно подняла вверх посох.

Только сейчас я заметил, что желтый кристалл посветлел, а «энергетические потоки» в порталы стали плотнее и ярче. Невидимая прежде скверна переползала с камня, обволакивая нас невесомым живым покрывалом. Кожа стала ныть и чесаться. В меня вгрызались тысячи микроскопических экскаваторов. Эпидермис буквально растаскивали по кусочку, снимая слой за слоем.

– Жги! Пора! – взвыл я от боли, стыдясь собственного малодушия.

Щупальца живоглота ползли по шее, подбираясь к лицу. Саму Аню из-под этого пушистого ковра уже не было видно.

– Только это… – мохнатая куча сделала паузу, подбирая слова. – Резиста не дам. Хила не будет, но ты там держись…

– Почему не дашь? – в ужасе закричал я, выплевывая сгусток червей. Стоять в огне? Да она издевается!

– Потому что от резиста на тебе плесень лечится, – подчеркнуто хладнокровно пояснила Аня. – К тому же придется выжечь всё, что пустило корни и залезло под кожу. И не бегай, пожалуйста. Справа от нас яма с Мимикрой.

Она же в нее еще не заглядывала! Откуда всё знает?

Я не успел обдумать хорошую мысль, как нас охватило ревущее пламя. Говорят, что боль от огня самая сильная из всех, что способен испытать человек. Думаю, и нервная система моба передает её очень точно.

Не знаю, сколько это длилось. Время растянулось, и каждое мгновение проживалось как вечность. Сознание так и не вырубил спасительный болевой шок. Мой мир плавился и горел в адском котле. Огонь пожирал плоть, кожа надувалась пузырями и лопалась, открывая шипевшее и быстро чернеющее мясо.

Я превратился в обнаженный и обугленный комок нервов, заключавший в себе квинтэссенцию боли. Наверное, я кричал. Хотя сознание само стало одним мучительным воплем, проклинающим собственное существование.

К счастью, всё когда-то кончается. На этот раз переменчивость всего сущего стала истинным благословением. Спасительный поток хила потащил меня из огненной преисподней, и только тогда я, наконец, отключился.

***

Я в хорошо освещенном тоннеле, уходящем глубоко вниз. Картинка воспринималась сверху, словно меня равномерно размазало по потолку. Похоже на древнее метро. Тихо гудящие эскалаторы несут бесконечный поток людей вдоль стен, облепленных рекламными баннерами.

Когда-то я всё это уже видел. Наверняка сон или галлюцинация, где мне отводилось место невидимого и безмолвного наблюдателя. А может, одна из проекций настоящего мира, чья-то больная фантазия, альтернативная вселенная или параллельное измерение со своими законами, по которым почему-то я смотрю на всех сверху вниз. Должно быть, неудачно реинкарнировал в лампочку или светильник. Своего тела, кажется, нет.

Голоса проплывавших подо мной людей сливались в неясный монотонный гул. Они беспечно болтали, читали, флиртовали или сосредоточенно размышляли о чем-то своем. И каждого окружал невидимый аквариум персональных иллюзий. Иногда они пересекались или объединялись с соседними, образуя нечто вроде морской пены. Сложная ячеистая структура из мыльных пузырей планов, амбиций и надежд.

Жаль, но все они лопнут. Их мечты не сбудутся. Сверху я видел то, чего не знали или о чем молчали другие. А может, они боялись нарушить табу, смирились или не хотели портить себе настроение.

Эти люди были обречены. Эскалатор нёс их в «никуда». В конце пути ничего не было. И в это же «ничто» превращался сам человек, когда бездушный механизм безжалостно выбрасывал его в пустоту. А скорее, он возвращался туда, откуда пришел, потому что очередное юное тело тотчас появлялось на другом конце ленты, очарованное красочными и яркими баннерами.

Они подбадривали, манили и развлекали, обещая очень многое. Иногда в этих «персональных пузырях» действительно мелькали очень неплохие иллюзии. Но тем тяжелее приходилось, когда они сменялись кошмарами. А те обязательно появлялись, несмотря на оптимистичные картинки рекламных баннеров. К их удобной и успокаивающей лжи давно все привыкли. Игнорирование неизбежного было своеобразным общественным договором. А на его нарушителей смотрели, как на прокаженных или попросту сумасшедших.

Чвак-чвак-чвак…

Невидимое гигантское колесо с лязгом проворачивалось, тасуя и перемалывая жизни и судьбы в бесконечной мясорубке больших и малых страданий. Привычных и обыденных до незаметности. Редкие мгновения счастья только усиливали ощущение бессмысленности и тщетности бытия.

Я наблюдал всё это бесстрастно и отстраненно, не затрагиваемый людскими иллюзиями, надеждами и разочарованиями, горем и радостью. Не вовлекаясь, не усложняя, не исправляя, а воспринимая, «как есть» — осознанно и безоценочно.