Возвращаясь вечером домой, они вместе завистливо смотрели на колхозную череду, что одним только взмахом руки любого из пастухов, заворачивалась выученными собаками куда было нужно. У всех этих «Тузиков» хватало еще времени и на то, чтобы отбежать в сторону и загонять до полусмерти несчастную Чушку. Пока она носилась по кустам, улепетывая от своих азартных преследователей на коротких, кривых ножках, Петро успевал себе представить, что было бы, если вдруг этот «Поросячий грех» за одним из пней как по волшебству обернулся бы в настоящую овчарку. О! Тут-то Чуня сполна бы отплатила этим злым негодникам!

«Да уж, — гладя раненного пса, думал Петруха, — детские мечты и выдумки». Однако же одна из них неожиданно сбылась! Как ни крути, а сложилось все, как нельзя лучше. И Чуня, которую любила вся семья, ни в кого, слава Богу, не превратилась, и…, на тебе! Теперь у Петра Ляксеича уже есть хоть и раненная, но самая настоящая пограничная овчарка. Только вот что с ней сейчас делать? Пойти — рассказать деду? «Не, — резонно рассудил Петрок, — все же лучше дотянуть до утра. Зараз старик будет отчитывать, скажет «велено было: проверить все и никуда не лезть»».

Вообще-то его дед был хорошим. Род его велся откуда-то с Руси и прозывался там Баранов, но, очутившись как-то в этих землях, сам собой переименовался в Бараненко. Оттого и балакал он и на местный, и на русский манер. Мать говорила, что какая-то война привела деда в Украину, даже «Георгии» у старого имелись, лежали где-то в бабкином сундуке, в который не то детей, даже саму мать баба Мария редко допускала.

Вдоволь навоевавшись, дед Моисей, названный таким именем на такой манер по настоянию их местного попа, как-то слюбился с дочкой знатного человека, да так крепко, что та бросила всю свою знать, отцовское богатство и пошла за ним в простой люд.

Батя, бывало, не раз помигивал в сторону своего родителя: «видать есть за что этакого молодца полюбить», а дети с ним и не спорили. Дед, как поселился с бабкой в Легедзино, все время работал в гурте грабарей. Кожа на его огромных ладонях была толстая, как сапожная подошва, но это не мешало деду много читать, знать несчетное количество стихов и сказок.

Когда-то учительница в школе только заикнулась о поэме «Бородино», а Петрок чуть не подпрыгнул на месте, потому что уже слышал эти стихи не раз. Дед знал это, как называла длинные стихи учительница «произведение», наизусть и в любой момент в какой-то жизненной ситуации запросто мог говорить словами оттуда или из какой-то другой книжки. Наверное, именно за это его бабка и полюбила когда-то, за то, что знает много.

Никто в селе и думать не смел, чтобы обозвать старого Бороненку — жид. Да и сами евреи, а их в Легедзино было четыре семьи, его сторонились и побаивались. Характер у старика был еще тот. Петруха хорошо помнил один разговор с отцом. Как-то они таскали воду в баню и сели отдыхать. Петруха сам не понимая к чему, возьми, да и спроси: «Бать, а чого це у нашого діда ім'я жидівське?»

Родитель грозно сдвинул брови и с трудом сдерживая себя ответил:

— Тебе б, Петро, дать …разок в потилицу, чтобы думал другой раз, перед тем, как говорить что-то. Но! На первый раз скажу тебе без «науки». Уясни себе наперво, ни один жидок не станет, не разгибаясь, землю лопатой ворочать. У них всегда хитрости хватит проживать другим занятием, и не таким тяжким. Во-вторых, никто в нашем селе не отнесет деда в жидовске племя, потому, как он всю свою жизнь живет праведно, просто и без всякого обману. Да и в бане, сыне, воно ж и слепому видно, что вин не из их племени. А что до имени его, то тогда не родители, а попы в церкви нарекали детишек. В Библии есть какой-то Моисей, вот поп и сказал назвать батю так. Ты вот скажи, как деда соседи величают?

— Моисей Евдокимович, — неуверенно ответил Петруха.

— О, — многозначительно поднял палец к небу отец, — а многих из нас, трудового люду, так кличут?

— Неа, — замотал головой Петро, — только председателя, агронома, счетовода…

— Вот тебе и все слова, сынок. Это ж еще заслужить надо, чтобы тебя так в селе звали…

Овчарка глубоко вздохнула, возвращая гладящего ее человека из глубоких воспоминаний. «Нет, — решил Петрок, — все же деду пока ничего не скажу, утром его приведу…»

Он подошёл к сараю, убрал подпорку и открыл дверь. В открывшийся проем тут же высунулась коровья морда и жадно потянула в себя воздух.

— Пошла, — шлепнул ее промеж рогов молодой хозяин, — но тут же высунулась и вторая морда, коровы Пустовых. Петруха взял кол и загнал обеих буренок поглубже в хлев. Те, как только поняли, что дверь открыли не для того, чтобы гнать их на пастбище, не особенно и сопротивлялись, уткнулись мордами в ясли и стали хрустеть сеном.

Юноша, чтобы не вымазать кровью портки и рубаху, снял их, после чего с трудом переволок не имеющую сил овчарку в сарай, уложил ее в угол за перегородкой и присыпал свежим сеном. Заперев все, как было раньше, он наощупь добрался до коровьей кадки во дворе и, обмывшись, оделся и отправился домой.

Льох (укр.) — погреб.

(Укр.) Какой же умелый парень растет у Алексея Бараненко

Тот, кто выполняет земляные работы.

часть 1 глава 5

ГЛАВА 5

В темной, душной хате стояла сонная тишина. Петрок осторожно прикрыл за собой дверь и вдруг напоролся на стоящую у стола бабушку.