— Разве ничего нельзя сделать?

— У тебя есть шанс заслужить благосклонность Али паши рвением, которое ты выказываешь, чтобы посадить его на трон. Он уже ценит тебя и просил меня передать благодарность за твои усилия. Но все-таки я, имея некоторый опыт в таких делах, предупреждаю тебя: трудно рассчитывать на благодарность принцев. Если ты не окажешь Али паше какой-нибудь великой и неоценимой услуги, тебя забудут в борьбе за трон и в упоении победой.

— Я постараюсь запомнить, о могущественная жена дея.

Госпожа Фатима удовлетворенной улыбкой встретила видимое унижение Джулии.

— Прежде чем ты уйдешь, я хочу сказать еще одно. Мне не нравится, что мой муж не встает с постели после болезни. Мне кажется; что силы возвращаются к нему подозрительно медленно. Не находишь ли ты это странным?

— Он уже не молод, и болезнь… — начала Джулия.

— Тем не менее не в его характере так падать духом и столь мало интересоваться происходящим. Я боюсь, что его хворь, так сказать, продлена.

— Возможно, он копит силы к весне?

— Не будь такой наивной! — Сердито воскликнула госпожа Фатима. — Неужели мне снова придется развеять твою наивность? И подозреваю, что кто-то в доме использует яд малыми дозами, которые не сразу отражаются на состоянии раба, снимающего пробу с пищи. Такие вещи делаются не в первый и, боюсь, не в последний раз.

— Думаю, это возможно… — произнесла Джулия.

— Клянусь всеми джиннами! — воскликнула госпожа Фатима. — Не только возможно, но и очень вероятно. Хорошо, что о Мохаммеде дее заботится не одна женщина.

Джулия наклонила голову.

— Я скажу Базиму, чтобы он был бдителен.

— Безусловно, карлик знает об опасности. Однако не помешает сообщить ему, что другие тоже знают о ней, и напомнить о долге.

Как выяснилось, госпожа Фатима была права: Базим поклонился, согнувшись пополам, точно сломанный паяц.

— О воплощение изящества, — сказал он. — Ты оказываешь мне великую честь, делясь со мной тревогой о хозяине. Меня тоже беспокоил недостаток сил у эфенди. Сегодня я отдал приказ на кухню, обязывающий каждого, кто готовит блюдо, отведать его. И вот раб, занятый приготовлением шербета, любимого напитка дея, уже корчится на своем тюфяке. На него средство подействовало гораздо сильнее, чем на хозяина и раба, пробующего блюда, так что следует признать — Мохаммед дей получал все увеличивающуюся дозу этого яда продолжительное время.

— Произнес ли раб имя человека, который просил его применить яд?

— Нет, прекрасная госпожа. Он почти не может говорить, слов невозможно разобрать. Похоже, к ночи он умрет. В любом случае, сомнительно, что он был связан с кем-нибудь, кроме посредника, возможно, стражника или раба, которому платил тот, кому это было наиболее выгодно.

Базим тщательно избегал ее взгляда. Но оба они знали имя человека, о котором шла речь.

— Можно ли сделать что-нибудь, чтобы доказать вину этого человека и положить конец заговору?

— Нет, — сказал Базим и его грустные, как у спаниеля, глаза потемнели. — Время еще не пришло.

Вскоре после этого случая здоровье дея улучшилось, хотя цвет кожи остался желтым. Джулия опасалась, что его ум тоже пострадал, так как он подолгу сидел, глядя в пустоту, а затем, возвращенный к действительности, не сознавал, что прошло время. Он становился все более зависимым в своих решениях от советчиков: от своего великого визиря, от внука, от капитана янычар. Джулию особенно беспокоило, что он часто соглашается с ее выводами и поступает согласно им.

Однажды дей сидел на диване, посасывая чубук кальяна, и, казалось, не замечал удушающей жары. Неожиданно он заговорил:

— Верил ли великий император Запада Наполеон Бонапарт своему окружению?

— Я не уверена, о правитель века. Я думаю, как все смертные, которым неизвестна воля Аллаха, иногда — да, иногда — нет. Он часто говорил о судьбе и сознавал, что чем выше поднимался, тем меньше у него оставалось свободной воли. Он всегда знал, что рожден для великой цели и, пока идет к ней, будет неуязвим. Но император опасался, что, когда его миссия завершится, кто угодно, даже муха, сможет стать причиной его смерти.

— О, — сказал Мохаммед дей, медленно кивая. — Я тоже, тоже. А осознавал ли он, когда оказался на острове Святой Елены, что выполнил свое предназначение?

Джулия ответила не сразу.

— Не думаю, что он мог признаться в этом самому себе, эфенди. Но, видимо, так оно и было.

Он наклонил голову в знак согласия и глубоко вздохнул.

— Коба, звезда радости, принеси цимбалы и играй мне, пока я не засну, чтобы эта сладкая музыка заставила меня забыть о боли, так как мое назначение тоже выполнено.