Шрифт:
Ага, вот нашего полку поэтов и прибыло.
– При досуге исполняю на скрипице заунывные и веселые пиесы. Грамоте обучался самоуком, при досуге…
– Беру тебя в штат – решился я – Дело свое знаешь?
– Как же не знать? – удивляется Жан – Иметь заботу о платье хозяйском, чистить его, помогать одеваться, подавать на стол, зажигать свечи и снимать нагар, могу объявлять гостей как маждорм…
Провожу такие же собеседование еще с пятью дворовыми служащими – конюхом, кухаркой, прачкой и служанкой. Нанимаю всех за жалование, выплачиваю аванс. Женщины в шоке, особенно Агафья – девушка лет двадцати с пронзительно голубыми глазами и точеной фигуркой. Ее история в свою очередь производит шокирующее впечатление на меня.
Жизнь Агафьи сложилась так. Ее, сироту, девчонкой купил за семь рублей забулдыжный офицерик из мелкопоместных дворян, некто Вахромеев. Был он пьяница и картежник, жил на Литейной, в квартире из трех маленьких комнат. Сам занимал две комнаты, а в темной, выходящей окном в стену, жили три молодые купленные им девушки. Новую, Агафью, поселил он в каморке под лестницей. Девушки ежедневно уходили к мастерице-швее, с утра до ночи обучались шитью и вышиванию гладью.
Из рассказов старого солдата, коротавшего жалкую жизнь в кухне и бесплатно работавшего на офицера в должности денщика, стряпухи, няньки и прачки, Агафья узнала, что офицер за пять лет скупил до тридцати молоденьких девчонок. Он обучал их какому-либо ремеслу, а когда они входили в возраст, развращал их; красивых иногда сдавал выгодно в аренду на месяц, на два своим холостякам-сослуживцам, затем перепродавал девушек с большим барышом в качестве домашних портних, кастелянш или горничных, а на их место приобретал за гроши новых. Он кормил своих рабынь скудно, одевал плохо, потому девушки волей-неволей должны были тайком от господина снискивать себе пропитание. Вечерами они заглядывали в кабачки или на купеческую пристань с целью подработать денег своими прелестями. По словам денщика, одна из девушек года три тому назад заболела дурной болезнью и заживо сгнила, другая от тоски повесилась, третья бросилась в Неву, но была спасена. Офицеру все это сходило с рук.
Агафье удалось вырваться из этого страшного рабства. В нее влюбился сослуживец Вахромеева, выкупил ее и увез с собой в поместье под Казанью.
– Будешь помогать пока Маше – я знакомлю Агафью с Максимовой.
– Петр Федорович! Мне ничто не надо – девушка пугается – Я и сама все могу, чай не баре…
– Научи пока Агафью по докторским делам – пешцев сейчас добавилось, сделайте им запасы перевязки, да жгуты новые…
Загрузив новых служащих делами, я скомандовал выступление из Чистополя. По замерзшей Каме мы перебрались на левый берег, где сразу же наткнулись на новую делегацию, поджидающую нас. На сей раз встречать нас приехали мастера с Берсудского медного завода.
– Царь-батюшка! Сделай милость – вперед вышел седой, сгорбленный старик по фамилии Вешняков – Заедь к нам, здеся недалече.
Медные мастера мне были нужны, поэтому взяв сотню казаков и Почиталина, я отправился в деревню Берсу, рядом с которой стоял завод.
Сначала мы проехали рудники. Они разрабатывались открытыми шахтами от 5 до 25 сажен глубиной. Я понаблюдал, как руду засыпают в большие бадьи и вздымают наверх на ручных «валках». Весной и осенью рудники иногда затопляло. Для водоотлива была устроена «водяная машина», приводимая в движение конной тягой.
– Оные машины тута новшество – рассказывал Вешняков – Наши бывшие владельцы Твердышевы первые ввели.
– Как же вы теперь без них? – интересуюсь я.
– Слава богу! – заверил старик – Собрали совет мастеров, управляющего выгнали… Готовы в казну твою и пушки и что хошь лить…
Мы поднялись на пригорок и нам открылся вид на широкую поляну с площадкой посредине.
Площадка была черна, она походила на место пожарища. Здесь производился предварительный обжиг руды, чтобы сделать её мягкой, годной к проплавке.
– По первоначалу разжигают кострище из сушняку и в огонь руду валят, – пояснил Вешняков – Дело обжига, ваше величество, тяжелое, опасное. И работы эти зовутся «огневыми». При обжиге, руда исходит ядовитым хазом, самым зловредным для здоровья. Хаз по земле стелется, и, ежели его погоняет ветерком на открытую шахту, рудничные работники с рудников бегут без оглядки… А то – смерть неминучая.
Из рассказа я узнал, что сернистых газов погибали не только люди, но и все живое, вплоть до птиц, пчел и растений. Весь лес, даже сосны, пихты, елки на большое пространство вокруг стояли оголенными, без листвы и хвои.
– Когда руду здесь обожгут – продолжал мастер – Привозят её на завод и разбивают по сортам. А крупные-то куски в толчее толкут да в мелкий порошок перемалывают. А после того заготовляют «флюс»: это известной камень, белая глина да песок. Перемешают все с дробленой медью, получится «шихт». Ну, а теперича, царь-батюшка, поедемте на завод к домницам.
Вернувшись на завод, первым делом зашли в «пробницу» – прообраз лаборатории.
Это светлая изба, в средине пробирная печь с ручными мехами для дутья, на полках и на большом столе тиглы, пробирки, весы грубые и весы точные под стеклянным колпаком, пробирный свинец, бура, ступа для толчения проб.
– Здеся-ка орудует Тимофей Лось – пояснил Вешняков – Наш главный мастер.
В углу стояло несколько четвертных бутылей с разными настойками.
– А это вот, батюшка, сладкие наливочки. Лось сам мастерит их. Не хочешь отпробовать?
Я отказался. Казаки посмотрели на меня с надеждой, но так ничего не дождавшись – тяжело вздохнули.
– А где же сам главный мастер? – поинтересовался я.
– На плавке. Пойдемте.
В плавильном цехе, куда мы вошли, было жарко. И темновато. Некоторые казаки закашляли, закрестились. Атмосфера и правда, была инфернальная.