— Когда ты узнал? — переступает пальцами в пинетках по моей руке, плечу, замирает у шеи.

— Три недели назад. На следующий день, как закончил «Рассвет».

Рассвет – не просто картина, почти пророчество. На ней моя Земляничка: стоит вполоборота, ее медные волосы отливают золотом в лучах встающего солнца, а тонкие пальцы лежат на животе, где бьется маленькое сердечко. На Рассвете я написал беременную Земляничку. А утром позвонила ее гинеколог и сообщила, что я скоро стану отцом. Во второй раз.

— И не позвонил. Ни разу не позвонил.

— Я не мог.

— Дурак. Какой же ты дурак.

— Нет, — тяну губы в улыбку. — Я Баки Барнс. Человек – железная рука.

И щелкаю ее по носу, срывая с губ тихий смех. А следом громкое: «Ох…»

— Что? Где болит? — почти рычу, когда она снова кусает губы и закрывает глаза, словно пережидает…что? Приступ? Что?

Сойти с ума очень легко. Можно рехнуться в одно мгновение, когда ничерта не понимаешь. Или когда она улыбается так, что подкашиваются ноги, а потом кладет мою ладонь на свой живот и…

Бум!

Вскидываю на Земляничку совсем обалдевший взгляд.

— Здоровается, — накрывает мою руку своей и строго приговаривает, — Славка, не пугай папу. Если он грохнется в обморок, я…

Я больше не слушаю эту невозможную женщину. Опускаюсь на колени, поднимаю полы ее рубашки и касаюсь губами ее живота. Земляничка замирает и даже, кажется, дышит едва. А я целую ее живот, совершенно ошалевший от счастья, что накрыло горячей лавиной и смело к черту все барьеры.

— Привет, малыш, — шепчу, ловя губами очередной толчок. — Тшш, — пальцами щекочу ладошку или пятку маленького бунтаря, — маму надо беречь. Она у нас одна. И самая лучшая.

Сын затихает, прислушиваясь к моим словам. Вот и умница. Настоящий защитник. Снова касаюсь губами пупка, шалея от нежности кожи и тонкого запаха своей женщины.

Поднимаюсь, глядя в заплаканное лицо жены. Собираю губами ее слезы. Все становится неважным: мои картины, эти пинетки, что так и «надеты» на ее тонких пальцах, слова, признания. Ничто не важно, потому что эта женщина сделала то, чего я никогда не смогу для нее. Она подарила мне весь мир в тот самый дождливый вечер, когда появилась на моем пороге, глупая, беззащитная и промокшая до нитки. Сама стала моим миром. Целой Вселенной, которую я, наконец, спрятал в стеклянной колбе, чтобы ни с кем не делиться.

Касаюсь ее губ и шепчу, деля на двоих дыхание:

— Спасибо, любимая. Твоя волшебная ниточка спасла меня.

— Нет, — качает головой и вдруг целует изломанные пальцы, в очередной раз укладывая на лопатки, — это ты спас меня. Ты подарил мне целый мир, мой невозможный Пепел. Наш мир.

Кто я такой, чтобы с ней спорить?

Как наше счастье любит тишину…

Юрий Калугин

Десять месяцев спустя.

— Уснул? — Руслан обнимает меня за талию, кладет голову на плечо и улыбается. Я не вижу, но мне и не надо смотреть, чтобы чувствовать своего мужа.

И я млею в его руках, улыбаясь в ответ.

— Налопался от пуза и дрыхнет, — шепчу, откидываясь в руках мужа, наслаждаясь его теплом и запахом, немного терпким с ноткой гуаши и граффита. Так пахнет только мой муж, живой, настоящий. Он снова рисует. И пахнет моим мужчиной и немножко его мастерской. Той самой, что вместе с выставочным залом занимает весь первый этаж нашего уютного двухэтажного дома в Инсбруке.

— Устала? — осторожно поглаживает живот, разливая по телу приятные волны тепла и нежности. Так хочется пригреться у него под боком и проспать до утра, точно зная, что если Славка проснется, Руслан не станет будить. Он может всю ночь с сыном провозиться: кормить, гулять, играть и рассказывать смешные истории о роботах и звёздах. Не Пепел, а самый настоящий Сказочник. Мой самый любимый. — Спать? — спрашивает, и я понимаю, что немного выпала из реальности.

— Не хочу.

Правда, не хочу. Другого хочу. Секса, горячего и отвязного, какого у нас не было уже почти десять месяцев. Сначала токсикоз на позднем сроке, преждевременные роды, болезнь Славки, больницы, анализы, бессонные ночи, операция и снова анализы, больницы.

Я плакала ночами, пряталась в душе и выла. Руслан вытаскивал меня снова и снова, баюкал, отогревал своей любовью. Даже молоко сцеживать помогал. А я сходила с ума. Даже в церковь ходила с Богданой. Она вообще большая молодец, наша маленькая взрослая дочь. Если бы не она — я бы не справилась. А так...я все время точно знала, что у меня есть ещё и дочь. Мы гуляли с ней каждый вечер и много разговаривали. А потом просто могли сидеть в парке, пока Богдана рисует. Славка удивительным образом тоже отдыхал на свежем воздухе. А я точно знаю, что только благодаря таким моментам не сошла с ума. Я. А вот как с этим справлялся Рус — не знаю. Зато я знаю, что много лет назад Руслан не убивал своего отца. Это сделала его мать, обороняясь от пьяного мужа. А Рус просто защищал мать, хоть она потом и винила себя всю жизнь за то, что повесила на сына клеймо. Но он справился тогда и сейчас. И всегда был рядом, когда был нужен. Всегда рядом. Никогда ни в чем не упрекнул, не накричал, не обвинил. Никогда ни на что не жаловался, но когда становилось невмоготу, просто брал гитару и играл нам троим. Без усталости и фальшивых нот. А ещё много рисовал, несмотря на то, что его рука так окончательно и не восстановилась. И Богдана часами пропадала в его мастерской, училась. У нее появились друзья, она быстро нагоняла упущенное, хоть и занималась по специальной программе. Рус не давал ей спуску, но Богдане нравилось учиться. Просто она в любой момент могла сказать: «Пап, я устала», — и Руслан сгребал ее в охапку, и они приходили к нам. Тогда мы устраивали чаепитие или просто играли в лото у камина. Сейчас я понимаю, чего ему стоило это его спокойствие. Он был сильным за нас всех. И за это я люблю его ещё сильнее.