благую весть несли.

Но что-то в памяти былой

мешало обретать

всепобедительный покой

и солнечную стать.

И так, плутая в полумгле,

я вспомнил наконец:

на хирургическом столе

мой воскресал отец.

ОТЕЦ

Придя как слух о без вести пропавшем,

он не скрывал осанки фронтовой

и не искал опоры в мире нашем,

и был спокоен – мёртвый, но… живой.

Припомнив всё, что вынес на плечах,

он оглянулся на свои потери –

и увидал меня…

и, промолчав,

шагнул во тьму сквозь запертые двери…

И как теперь мириться с тишиной,

не поддаваясь жалости и боли!

Ведь часовые стрелки за стеной

не по моей остановились воле,

и не со мною счёты сведены;

нигде не бьют тревогу об утратах,

никто вокруг не ищет виноватых…

А оправданье – тяжелей вины.

ЗА ОТЦА

Ни лагерей, ни пули не отведав,

но в поредевшем не чужой строю,

на дорогих развалинах победы

я за отца навытяжку стою.

Народ молчит. Безмолвны обелиски.

Толпа резвится, празднуя салют.

Мы все – в одном, неуследимом списке

живых, где впрок побед не раздают.

И в этот строй я встал не для парада,

а ради той победной тишины,

разлитой в сердце русского солдата

Конец ознакомительного фрагмента.