Сказал:

– "Я... сам... Не трожь... Сам, говорю... Я на ней жениться хотел... Я схороню... Ступай. Иди.

"У кустов, как голодные собаки, сидели кругом мальчишки.

Егорка махнул колом над головой и крикнул:

– "Пшли... ощерились... пшли...

"Пока он отвертывался, Мирон сунул руку к Надьке за пазуху, нащупал там на теле какой-то жесткий маленький кусочек, выдернул и хотел спрятать в карман. Егорка увидел и, топоча колом, подошел ближе.

– "Бросай, Мирон, тебе говорю... Бросай... Мое... "Егорка махнул колом над головой Мирона. Тот отошел и бросил потемневший маленький крестик.

Егорка колом подкинул его к своим ногам.

– "Уходи... мое... я схороню...
– в лицо не смотрел, пальцы цепко лежали на узловатом колу. "Мирон пошел, не оглядываясь. Мальчишки, отбегая, кричали:

– "Сожрет".
–

"Жирное, об'евшееся, вставало на деревья солнце. Тучными животами выпячивали тучи.
– Огненные земли. От неба до земли худоребрый ветер"

Заключение второе. ОТКРЫТА Уездным отделом наробраза вполне оборудованная

– - БАНЯ - - (бывшее Духовное училище в саду) для общественного пользования с пропускной способностью на 500 чел. в 8-ми час. рабочий день: Расписание бань: Понедельник - детские дома города (бесплатно). Вторник, пятница, суббота - мужские бани. Среда, четверг - женские бани. Плата за мытье: для взрослых - 50 коп. зол. для детей - 25 коп. зол.

УОТНАРОБРАЗ Сроки: Великий пост восьмого года мировой войны и гибели Европейской культуры - и шестой Великий пост Великой Русской Революции, - или иначе: март, весна, ледолом - Место: место действия - Россия. Герои: героев нет.

Пять лет русской революции, в России, Емельян Емельянович Разин, прожил в тесном городе, на тесной улице, в тесном доме, где окно было заткнуто одеялом, где сырость наплодила на стенах географические карты невероятных материков и где железные трубы от печурок были подзорными трубами в вечность. Пять лет русской революции были для Емельяна Разина сплошной, моргасной, бесщельной, безметельной зимой. Емельян Емельянович Разин был: и Лоллием Львовичем Кронидово-Тензигольско-Калитиным, - и Иваном Александровичем, по прозвищу Калистратычем.
– Потом Емельян Емельянович увидел метель: зубу, вырванному из челюсти, не стать снова в челюсть. Емельян Емельянович Разин узрел метель, - он по иному увидел прежние годы: Емельян Емельянович умел просиживать ночи над книгами, чтоб подмигивать им, - он был секретарем уотнаробраза, - он умел - графически - доказывать, что закон надо обходить.

– И вот он вспомнил, что в России вымерли книги, журналы и газеты, замолкли, перевелись как мамонты писатели, те, которым надо было подмигивать, потом писатели, книги, журналы и газеты народились в Париже, Берлине, Константинополе, Пекине, Нью-Йорке, - и это было неверно: в России стало больше газет, чем было до революции: в Можае, в Коломне, в Краснококшайске, в Пугачеве, в Ленинске, в каждом уездном городе, где есть печатный станок, на желтой, синей, зеленой бумагах, на оберточной, на афишной, даже на обоях, - а в волостях рукописные - были газеты, где не писатели - неизвестно кто - все - миллионы - писали о революции, о новой правде, о красной армии, о трудовой армии, об исполкомах, советах земотделах, отнаробах, завупрах, о посевкомах, профобрах, - где в каждой газетине были стихи о воле, земле и труде. Каждая газетина - миллионы газет - была куском поэзии, творимой неизвестно кем: в газетах писали все; кроме спецов-писателей, - крестьяне, рабочие, красноармейцы, гимназисты, студенты, комсомольцы, учителя, агрономы, врачи, сапожники, слесаря, конторщики, девушки, бабы, старухи. Каждая газета - пестрая, зеленая, желтая, синяя, серая, на обоях - все равно была красная, как ком крови.
– В России заглохли университеты.
– И в каждой Коломне, Верее, Рузе, в каждом Пугачеве, Краснококшайске, Зарайске - в каждой волости во всей России - в домах купцов, в старых клубах и банкирских конторах, в помещичьих усадьбах, в волисполкомах, в сельских школах - в каждой - в каждом - было - были: политпросветы, наробразы, пролеткульты, сексоцкультуры, культпросветы, комсомолы, школы грамотности и политграмотности, театральные, музыкальные, живописные, литературные студии, клубы, театры, дома просвещения, избы-читальни, - где десятки тысяч людей, юноши и девушки, девки и парни, красноармейцы, бабы, старики, слесаря, учителя, агрономы - учили, учились, творчествовали, читали, писали, играли, устраивали спектакли, концерты, митинги, танцульки. Емельян Емельянович был секретарем наробраза: он видел, увидел, как родятся новые люди, мимо него проходили Иваны, Антоны, Сергеи, Марьи, Лизаветы, Катерины, они отрывались от сохи, от сошного быта, они учились, в головах их была величайшая неразбериха, где Карл Маркс женился на Лондоне, - почти все Иваны исчезали в красную армию бить белогвардейцев, редкая Марья не ходила в больницу просить об аборте; выживали из Иванов и Марьев те, кто были сильны, Иваны проходили через комсомолы, советы и красную армию, Марьи, через женотделы, - и потом когда Иваны и Марьи появлялись вновь после плаваний и путешествий по миру и шли снова на землю (велика тяга к земле) - это были новые, джек-лондоновские люди.

– Емельян Разин увидел метель в России, - и прежние пять лет России он увидел - не сплошною, моргасной, бесщельной, безметельной зимой, - а - метелью в ночи, в огнях, как свеча Яблочкова.
– Но над Россией, когда вновь его вкинуло после Неаполя в старую челюсть тесного города, - над Россией шла весна, доходил Великий Пост, дули ветры, шли облака, текли ручьи, бухнуло полднями солнце, как суглинок в суходолах.
– - И Емельян Разин увидел, как убога, как безмерно-нища Россия, - он услышал все дубасы российские и увидел одеяло в окне, - он увидел, что жена его еще донашивает малицу: - он не мог простить миру стоптанные башмаки его жены. Не всякому дано видеть, и иные, кто видит, - безумеют -

– Это тесный город, куда приехал Разин, был рядом с Москвой, он не считался голодным. Дом напротив как запаленная лошадь, из которого давно уже ушли вместе с барахлом купцы, - за зиму потерял крышу, Направо и налево, через один дом в двух не ели хлеба и жили на картошке. Через дом слева жил паспортист с женой и дочерью-гимназисткой, который был паспортистом и при монархии, и при республике. Дочь-гимназистку звали Лизой, ей было пятнадцать лет, шел шестнадцатый год, она была как все гимназистки. А рядом в доме, в подвале, жил "сапожник Козлов из Москвы" Иван Александрович, по прозвищу, Калистратыч, - жил много лет с женой Дашей - поломойкой, детьми, шпандырем и самогонкой; на лоб, как подобает, он надевал ремешок, и было ему за сорок: - ну, так вот, Калистратыч, не прогоняя даже жену, взял себе в любовницы Лизу, за хлеб, за полтора что ли пуда; Даша-поломойка раза два таскала всенародно Лизу за косы, тогда Калистратыч таскал - тоже всенародно - Дашу-поломойку, а мальчишки с улицы кидали во всех троих камнями.
– Через дом справа жил телефонный надсмотрщик Калистрат Иванович Александров, с женой, четырьмя детьми и матерью; Калистрат Иванович получал паек и запирал паек на ключ, ничего не давая семье; сынишка - тоже электротехник, должно-быть, - подделал ключ: Калистрат Иванович прогнал всех из дома и потребовал от жены браслетку, которую подарил женихом; жена из дома не пошла, а позвала милицию; Калистрат Иванович показал милиции, что семья его живет воровством, жена показала, что Калистрат Иванович ворует электрические катушки с телеграфа; дети показали, что отец не кормит их и каждую ночь истязает мать и жену; милиция рассудила мудро: ворованное отобрала, а им сказала, что - до первого разу, если кто из них еще пожалуется, тогда всех в холодную до суда и дела.
– Кругом все - друг друга - друг у друга - обворовывали, обманывали, подсиживали, предавали, продавали.
– Приходила весна, и город был, в сущности, деревней безлошадных: все закоулки, пустыри, ограды, выкапывались руками, все балдели в посевах капусты, свеклы, моркови - все изнемогали и завидовали друг другу, чтоб потом - по осени - приступить к поголовнейшему обворовыванию соседских огородов, друг друга,

– Емельян Емельянович Разин не выставлял окон в доме, в доме пахло зимой, аммиаком и копотью, и мухи жужжали, как в банке. Емельян Емельянович увидел метель, - Емельян Емельянович физически не мог переносить стоптанных башмаков жены, - и для него очевиднейшим были уже те книги, над которыми он мог подмигивать раньше Лоллием Львовичем и которые хранили замшевые запахи барских рук.

– И Емельян Разин - метелинкой - в одну ночь - как сумасшедший - собрался и бежал из этого городка - куда глаза глядят - к чорту - от метели.

– Он оказался в Москве, на Средней Пресне, вместе с женой.

Заключение третье.
– Фита предпоследняя.

По Европе и по Азии уже столетия, как ходили индийские фокусники, гипнотизеры, - индийские маги и иоги. В России они чаще всего назывались Бен-Саидами. Они, Бен-Саиды, маги, глотали огонь, прокалывали себя иглами, жгли, у них на глазах у зрителей одна рука вырастала раза по полтора больше чем вторая, на них клали двадцатипудовые камни и били камни молотками так, что летели из камней искры, - они, Бен-Саиды, усыпляли желающих из зрителей, и эти усыпленные, загипнотизированные выполняли во сне все, что вздумается почтенным зрителям: старухи пели и плясали, девушки каялись в грехах, - но Бен-Саид продолжал сеанс уже дальше, просил публику дать вещь или загадать, что должен сделать загипнотизированный, и спящий, при чем этого не знал даже и он, делал то, что заказывали почтенные зрители. Эти индийские маги и иоги, Бен-Саиды в России - всегда были нищи, они выступали в передвижных цирках, в палатках, в пожарных депо, передвигаясь из одного города и местечка до другого - с двумя-тремя своими помощниками и несчастной женой, убежавшей от отца-буржуа, редко в третьем классе поезда и часто пешком, по большакам. Но каждый раз, когда зрители после сеанса расходились по домам, в ночь, - многим из зрителей бывало одиноко от того непонятного и сверх'естественного, что есть в мире.