— Ишь ты!.. Молодец!.. Так-так!..

— Ну, вот. Класс, значит, давайте украсим. Картинки-то ничего, у тебя таких на почте нет.

— Ну?.. Ска-ажи!.. Гляди-ка, а теперь видать, — прищурился Яков Евсеич. — Что-то из восточной жизни… Театр или балет…

Они просмотрели всю передачу до конца, и когда потухла голубая звездочка на экране, Ванька вспомнил, что не досказал Якову Евсеичу про школу.

— Оклеили мы это их стеклом, положили на ночь сушиться…

— Кого?

— Картинки.

— А, да-да!.. Так-так!..

— А утром я спросонок вскочил, сел сапоги обувать, а что-то подо мной — хрясь!..

— Ай-ай-ай!.. Вот так так… Неловок, значит, ты, Ваня. Охо-хо!..

— Все как одна. Верхняя была хорошая… — сказал Ванька. — Портрет. Назывался «Незнакомка».

— Ишь ты!.. Ска-жи!.. У-ух!..

Ванька стал прощаться, но что-то забеспокоило его, и он спросил:

— Стекла нет ли у тебя, Яков Евсеич?

Старик развел руками:

— Так если б было, не жаль…

Ванька вышел на улицу.

По деревне с грохотом неслась пустая телега. На ней, молодецки расставив ноги в сапогах, стоял сержант Степа Фокеев, приехавший два дня назад в отпуск. Ванька полюбовался его высокой фигурой, широкой грудью в разноцветных значках и бросился телеге наперерез.

— Степа! — крикнул он. — Погоди!

Степа придержал лошадь, и Ванька вскочил на телегу. Он обхватил Степу за бока, и они помчались.

— Как там школа-то? — крикнул Степа. — Учительницы молодые есть?

— А Варвара Петровна!..

— Ну, сказал! Варвара Петровна еще при мне ходила в молодых.

— Новенькая есть!.. Эмилия Борисовна!

— Как?

— Эмилия Борисовна!

— Ну, приду посмотрю!

В конце деревни они свернули в поле и медленно поехали по распаханным бороздам туда, где работали люди.

— Как там, вспоминают меня? — спросил Степа. — Я ведь хорошо учился.

— Вспоминают, — сказал Ванька. — У нас учитель теперь новый. Вчера картинок нанес. Оклеивали мы их, чтобы класс украсить…

— А письмо от командира части читали? В прошлом году он письмо послал с благодарностью за воспитание. Лично матери и в школу.

— Читали, — сказал Ванька. — Ерундовые там были картинки, дамочки всякие, барбосики…

Степа сказал:

— У нас в ленкомнате богатые картины висят.

На обратном пути, когда они сидели на мешках с картошкой, Ванька спросил:

— Слышь, Степа, а у вас в доме стекло есть?

— Оконное, что ли? Может, и есть, я не в курсе. А для какой тебе надобности?

— Да разбил я эти картинки… Сел обуваться и раздавил.

— Эх ты, букварь! У нас бы тебе за это наряд вне очереди. В другой бы раз не сел. Веришь — нет, я еще ни одного наряда не заработал, одни благодарности. И в отпуск уже приезжаю во второй раз.

Они ссыпали картошку в подпол и зашли в клеть, где пахло старыми овчинами, медом и куриным пометом.

— Неплохо мамка живет, верно? — говорил Степа, шаря по углам. — Гляди, перьев-то сколько накопила на подушки. Думает, женюсь, а я — нет!

Стекла нашлись — три квадратных недомерка. У Ваньки отлегло от сердца. Степа тем временем прикинул что-то в уме, сбегал в комнату и принес свой чемодан. С самого дна он достал три похвальные грамоты и примерил их к стеклам.

— Ну, в аккурат, — сказал он. — Читай.

Ванька прочитал то, что было написано на грамотах, посмотрел еще и другие Степины документы и пошел домой.

По дороге ему встретились замотанные по брови девчонки. Они несли клюкву. Ванька хотел пройти мимо, но Зина Голубева крикнула:

— Веселов! Ты что же это картинки раздавил? Все делали, а он сел и раздавил.

Девчонки засмеялись.

— А я и не только картинки, — сказал Ванька. — Вот приду к тебе в избу и стекла повыбиваю!

— Ишь какой нашелся! — разгневалась Зина. — Ты приди только, я брату скажу! Дурак!.. Все работали, а он сел и раздавил… Рохля!

Ванька погнался было за ними, но девочки вбежали в Зинину калитку и стали показывать ему оттуда языки.

Ванька плюнул и повернул к дому. На него вдруг напала тоска.