Вопреки традиции, Михалыч повел Сопелко не в свой опорный пункт, а прямо в отделение, где вместе с «железной» уликой в виде газеты «Правда» передал его в руки инспектора по делам несовершеннолетних. Тот, а вернее, та, обреченно взглянув на измятую «Правду», а затем на висевший на стене портрет генсека ЦК КПСС Михаила Горбачева, заперла на ключ дверь и годами отработанным движением потянулась к сейфу. Там, рядом с казенным граненым стаканом и табельным оружием, под надежным замком хранилась изъятая у какого-то трудного подростка поллитровка самогона. Испугавшись ответственности, инспекторша выпила для храбрости и передала юного Сопелко знакомому сотруднику уголовного розыска, чему тот несказанно обрадовался. Ему как раз не хватало «галочки» для квартального отчета, и он мучительно размышлял над тем, кого бы, за что и как еще упечь за решетку. Вскоре пацан, выигравший на свою беду спор у вдоволь насмеявшихся старшеклассников, предстал перед суровым судом, где полностью признал свою вину. Так с легкой руки Михалыча Сопелко был условно осужден за «Правду», что, впрочем, не помешало ему впоследствии стать участковым и занять место Михалыча. Судимость давно сгорела, но неприятные воспоминания остались, и время от времени напоминали о себе. Вот и в эту минуту Сопелко, поймав на себе взгляд Малинина, словно снова перенесся в кабинет следователя, который допрашивал его по поводу «Правды». Неприятные ассоциации сковали его язык, а в толстом брюхе участкового зашевелились признаки надвигающейся изжоги, уже подкатывающей к зобу.

– Лейтенант, очнись же! – грозный оклик Малинина вывел Сопелко из состояния тяжелой задумчивости и вернул его к действительности. – Так куда он, говоришь, напакостил, этот твой гражданин Шумов?

– Прямо в урну, товарищ капитан.

– Не решаюсь спросить… попал?

– Кто? – оторопел Сопелко, выпучив глаза. – Куда?

– Куда-куда, на Кудыкину гору… В урну, говорю, он попал? Там же, насколько я понимаю, прорезь или как там ее, щель совсем узкая. Это ж, пардон, каким же снайпером надо быть, чтобы туда попасть?! Так он попал или нет?

– Еще как попал, товарищ капитан, – бодро отрапортовал оживившийся Сопелко, перед глазами которого тут же поплыли яркие образы пережитого. – Так попал, что будь здоров! Аккурат в эту прорезь, о которой вы говорите, и попал. И вот ведь подлец, так попал, что по краям прорези-то и следа не осталось. Все, значит, что из себя… м-м-м… вывалил, значит, туда прямиком и попал. Сам удивляюсь, как он так сумел. Я бы не сумел… Хотя я, конечно, и не пробовал, а там кто знает, может тоже попал бы… Без тренировки любое дело тяжело. А он прямо внутрь, прямо с первого раза, причем без тренировки, подлец, а там же бюллетени… И представить страшно, что теперь с ними стало… Поди, испорчены совершенно.

– Прости, лейтенант, но я или тупой, или чего-то не понимаю, – в голосе Малинина зазвучали стальные нотки, заставившие Сопелко вытянуться во фронт так, словно он на армейском плацу выполнял команду ротного «Смирно!». – Объясни, пожалуйста, как ты вообще узнал о том, что гражданин Шумов напакостил в урну? Сейчас, – Малинин устало взглянул на наручные часы, – сейчас всего полшестого вечера, а избирательные участки, насколько мне известно, закрываются в восемь. И только после этого урны распечатываются, и начинается подсчет голосов. Может быть, ты застукал его прямо на месте преступления? Тогда позволь узнать, какого… рожна ты делал в закрытой кабинке для голосования, куда никому, кроме избирателей, входить нельзя? Кто тебе разрешил нарушать закон?

– Так я это…, – растерялся Сопелко. – Я в кабинку и не заходил, товарищ капитан. Может, вы никогда на выборах не бывали и не знаете, но урна находится за кабинкой, на всеобщем обозрении для якобы прозрачности процедуры. В кабинке люди только ставят галочку, а потом, уже никого не стесняясь, открыто опускают бюллетень в урну, чтобы все видели, что они на выборах были, и к ним не возникало бы никаких глупых вопросов, особенно у начальства. Хотя для нас это, конечно, страшно неудобно, потому что за всеми не уследишь, а мало ли кто там чего вздумает на бюллетене нарисовать. Напишут еще что-нибудь не то, получай потом за их художества по шее. В прошлом году один, тот, что в камере предварительного заключения голосовал, написал на бюллетене: «Я вас всех ненавижу». Так нам потом за него так досталось, что мы ему все зубы выбили. Честно говоря, товарищ капитан, я так думаю, что выборы – сплошная морока и трата казенных денег. Знаете, что алкаши говорят, когда я их пытаюсь на избирательный участок затащить? Только вы не подумайте, что я их по своей инициативе туда волоку, я их по подворотням собираю только, когда такая команда поступает. А поступает она, когда для явки электорату не хватает. Кому-то ведь надо голосовать, неудобно получится, если никто не придет голосовать. Вот и приходится мерзавцев и бездельников за шиворот на участок тащить. Так они, сволочи, еще упираются! Мотивируют тем, что, мол, голосуй, не голосуй, все равно получишь… шайбу. Но не волнуйтесь, я же порядок знаю, за такие слова они обычно получают от меня не шайбу, а прямо в лоб.

– Ты что несешь, лейтенант?! – рявкнул на него Малинин, испуганно и благоговейно покосившись на стоявший у него на сейфе портрет Президента в позолоченной рамке на изящной подставочке. – Ты мне такие разговорчики брось! Выборы, чтоб ты знал, это вам не просто так, типа для собственного удовольствия. Это еще и дань, так сказать, демократии, дань, так сказать, требованиям развитых стран. А они знаешь, как требуют? Даже я не знаю, как, потому что это – государственная тайна. То-то. Так что будь добр, помалкивай, не то быстро отправлю тебя, куда следует, а там тебе не только лекцию по правоведению прочитают, но и курс анатомии в подвале преподадут.

– П-почему в п-подвале? – поперхнулся Сопелко и отер рукой внезапно выступившую испарину на лбу.

– Чтобы на улице твоих преступных криков не слышно было, – деловито пояснил Малинин. – Ладно, шучу я, но все равно имей в виду. Лучше рассказывай, что было дальше. Я так и не понял, ты что, следил за Шумовым, проявляя, так сказать, повышенную бдительность?

– Честно говоря, никакой бдительности я не проявлял, я на звук пошел, от азарта. Понимаете, товарищ капитан, рефлекс сработал, я же охотник, на любой шорох реагирую. Значит, дежурил я неподалеку от этой урны. Со мной еще девушка дежурила, из избирательной комиссии. Ну и наблюдатель был, Петрович, но он из коммунистов. Только вы его не допрашивайте, он старый, ничего не слышит и слепой, как крот. Удивляюсь, зачем он вообще на выборы ходит, ему же скоро умирать, все равно не успеет пожить с теми, кого выберет. И внуки у него в Москве работают, и, вроде, неплохо зарабатывают. Да Петрович вообще чудной старик. Представляете, у него год назад в очках стекло треснуло, так он его лейкопластырем залепил и до сих пор так ходит! Будто бы на новые очки у него денег нет, говорит, что пенсии не хватает. Может, и врет, шут его знает, мне ж до пенсии еще далеко, и зрение меня пока не подводит. Не, не допрашивайте его даже, бесполезное это дело, Петрович все равно того подлеца не опознает.

– Ближе к делу, лейтенант!

– Так вот, стоим мы, дежурим, значит, и вдруг видим, входит в двери участка этот негодяй, ну, в смысле, гражданин Шумов. Это я только так сказал, что входит. На самом деле, товарищ капитан, он еле вполз, практически на бреющем полете, ну честное слово! Я, значит, сразу к нему. Так, мол, и так, говорю, гражданин хороший, кто вы и откуда, зачем сюда зашли. Не видите, что ли, тут культурное мероприятие проходит, музыка играет, все так нарядно одеты, что люди даже своих детей приводят, словно в зоопарк. А Шумов, значит, посмотрел на меня так внимательно и, простите за подробности, отрыгнул мне прямо в лицо, знаете ли, таким дурным перегаром, что он мне сразу не понравился. Шо, простите? Да не, это гражданин Шумов мне сразу не понравился, а не перегар. Шо, простите? Да не, перегар тоже мне сразу не понравился, скажете тоже, товарищ капитан, ей Богу, уморили. Ну как чужой перегар может нравиться? То ж одно сплошное безобразие, когда от одного пахнет, а от тебя нет. Позволите продолжать? Шумов, значит, и спрашивает у меня, мол, где тут, гражданин начальник, находится буфет? Мне, мол, страсть как охота выпить стакан лимонаду и съесть ароматную булочку с сосиской, да еще что б была с поджаренной корочкой. Я ему объясняю, что, во-первых, булочек с сосисками в буфете давно нету, а остались только пирожки с капустой, да и те по шесть с лишним рублей за штуку. А во-вторых, вход в буфет возможен только через кабинку для голосования. Ну, значит, он мне и отвечает, что у нас тут не буфет, а лохотрон какой-то, а потом возьми да и пойди прямиком в кабинку, даже спасибо не сказал. Тут я путь-то ему и преградил, говорю, нельзя, значит, туда без бюллетеня, так что извольте, господин хороший, развернуться и покинуть участок во избежание разных эксцессов.