Но бесконечно это длиться не могло. Теперь был почти март, срок аренды подходил к концу, танцовщик возвращался из Вены, и мне надо было искать новую квартиру. Я решила, что было бы неплохо снимать квартиру с кем-то, – надо было завести друзей, заложить фундамент социальной жизни, – так что я подала заявки в несколько коммуналок, или WG [1] . Большинство объявлений были банальными: «Ищем чистоплотного ответственного жильца, трудоустроенного (простите, студенты), не против 420 [2] ». Так что я быстро нашла просторную комнату недалеко от «Котти». Я поселилась в двухкомнатной квартире с полячкой по имени Эва, которая была довольно милой, когда не курила метамфетамин. В другие дни она либо пропадала на технодискотеках в темных клубах, либо доставала своим присутствием – бродила по квартире во время отходняка. От мета у нее начинались паранойя и желание обвинять всех вокруг. Эва могла написать мне среди ночи: «Эй, ты видела мою красную толстовку? Если ты ее брала, то надеюсь, не потеряла, потому что это папина. А еще у меня пропала банка с подсолнечными семечками. Ты взяла?» Она проверяла, выключена ли духовка, закрыта ли дверь, оттирала раковину так, будто это ее душа. Я совершила ошибку и прогуглила «побочные эффекты метамфитаминовой зависимости», потому что наткнулась на статью о метамфетаминовом психозе и проявлениях жестокости. После этого я стала запирать дверь комнаты на ночь и даже просыпалась проверить, надежно ли она закрыта, все больше сомневаясь в том, кто из нас настоящий параноик. После «испытательного срока» в две недели я разочаровалась в идее жить с соседкой и стала искать отдельное жилье.

Вскоре я поняла, что новичкам везет и поэтому мне так быстро попадались квартиры танцовщика и Эвы. Пришлось просмотреть немало квартир, вынести тьму странных разговоров и выдавить из себя множество фальшивых улыбок в местах, провонявших потом и оттаявшими креветками. Высокий мужчина с бледными волосатыми ногами показывал мне светлую студию, пока его девушка пряталась под шатром из простыней. Красавчик-итальянец провел по квартире, откуда вывез всю старую мебель и обставил полностью икеевской. Я уже было отчаялась, что никогда ничего не найду и придется вернуться в Лондон, как встретила женщину, которая в целях моего рассказа будет упомянута лишь по инициалам Э. Г. Она искала кого-то, кто сможет присмотреть за ее квартирой-студией полгода, пока она в Сиэтле проходит курс Вашингтонского университета по брызгам и распространению крови в рамках учебы на криминолога. В объявлении она описала «уютное гнездышко в приятном районе рядом с метро «Германплац». Утверждала, что в квартире деревянный пол и «очарование Hinterhof», в смысле, что окна выходят во двор, а не на улицу. Старые здания в Берлине часто стоят в глубине дворов, так что жизнь в Hinterhof, «хинтерхоф», – это своеобразный компромисс: в квартирах тихо, как правило, безопасно, но в эти дворы проникает очень мало солнечного света. Однако Э. Г. уточнила, что в ее квартире не только тихо и безопасно, но также очень светло, ведь там есть три больших окна.

Предстояло много чего продумать и спланировать, чтобы получить квартиру. А началось все с имейла.

Реакция на письмо была хорошей, как я и думала. Люди почему-то верят философам. Принадлежность к их ячейке – это как печать авторитетности. Почти никто не понимает, что на самом деле философы (из которых большинство мужчины) те еще извращенцы. Если бы на мое объявление откликнулся философ, я бы ни за что не ответила. Посчитала бы, что он эстетически ущербный, сексуально неудовлетворенный и завтракает всякой мерзкой рыбной щетинистой гадостью.

В этом случае я воспользовалась ложными представлениями о моей специальности, так что Э.Г. пригласила меня на собеседование. Оно проходило вечером, так что оценить свет и окна не удалось. Квартира была на втором этаже. В прихожей пахло малиной с белым шоколадом. Э.Г. оказалась красивой: темно-рыжие волосы и невероятно зеленые глаза, как будто нарисованные акрилом, густым и вязким, блестящие белки. Она была на голову ниже меня, у нее было приятное круглое личико, благодаря которому она выглядела куда добрее, чем была, как впоследствии выяснилось. Э.Г. была уроженкой Мюнстера и строила карьеру в судебной медицине, но ее бережно хранимым тайным желанием (я узнала это позже из ее дневника) было стать актрисой.

– Дафна, так ведь? Я правильно произношу?

– Да, совершенно верно.

Она протянула руку; ее крошечная, с выпирающими костями и немного влажная кисть трепыхалась в моей ладони, как пойманная в клетку птица.

– Прошу, входите. Добро пожаловать в мое уютное гнездышко.

Кроме холла и маленькой ванной без окон, в квартире была просторная гостиная с тремя высокими окнами, выходящими – как и обещали – во двор. А еще тесная кухня со странным оборудованием: чем-то для приготовления шоколада, девайсом для удаления сердцевины из яблок, специальной сковородкой для спаржи. У немцев со спаржей особые отношения. Они каждый год с нетерпением ждут появления белой спаржи, которая знаменует начало Spargelzeit, «шпаргельцайт», сезона урожая с апреля по июнь. Э.Г. рассказала, как можно слегка пропарить белую спаржу, чтобы она не потеряла упругости, а потом показала свою поваренную книгу.

– Это лучший рецепт спаржи, шпаргель моей бабушки с беконными гренками и сливочным соусом. Оставлю тебе. Пожалуйста, не запачкай ее, но, если будешь беречь, можешь пользоваться.

– Ммм! Выглядит превосходно! Определенно буду пользоваться! – солгала я. В книге было полно рецептов с яблоками и сливками, которые я бы не стала готовить, даже если бы от этого зависела моя жизнь. Кухонные шкафчики были забиты всякими реликвиями: уродливыми хрустальными штуками с толстым дном, расписными блюдами и супницами. Остаток комнаты заняли обеденно-письменный стол у окна, простой шкаф для одежды и двухместная кровать. Абажуры были из какой-то ткани в горошек, а-ля игривая фру-фру. Мы ели конфеты в форме сердечек и пили мятный чай. Я рассказала ей о своем интересе в философии и намерениях выучить немецкий. Она предложила организовать языковой тандем, пока учится за границей: она помогает мне с немецким, а я ей – с английским. Я почувствовала, что нравлюсь ей, и на следующий день она сказала, что я могу въехать, если хочу.

Но квартира принадлежала не Э.Г., та была просто жильцом. А хозяйкой являлась фрау Мари Беккер, которая жила в доме 42 по Цицероштрассе, 10707 Берлин-Лихтенберг, и с кем я должна была встретиться, чтобы получить финальное одобрение. Я разволновалась, опоздала на пять минут, к тому же была с сильным насморком. Фрау Беккер тут же предложила мне платочек и настояла, чтобы я взяла еще. На первый взгляд, вся ее квартира была в признаках довольной жизни: повсюду фотографии внуков, карандашные отметки их роста на одном из дверных косяков. Она постаралась подготовиться к моему приходу: поставила выстеленный кружевной салфеткой поднос с кувшином яблочного сока и миской киндер-сюрпризов. Но дома у нее было холодно, раковина в туалете вся заплевана, а сев за кухонный стол, я, сама того не подозревая, начала отковыривать засохшие остатки еды от скатерти. Она принялась разворачивать киндер и спросила, где я живу.

– Я живу за углом от Котти – «Коттбуссер Тор».

– А, йа, йа, знаю, где Котти. – Она сгримасничала. – Немцев там не очень-то много! – Она исправилась, вспомнив, что я не немка. – То есть европейцев, как англичане и немцы. Вы ведь приехали в Берлин учить немецкий, да? Не турецкий же! Здесь район будет получше, более европейский.

Мне стало неловко, я поерзала на стуле. Она предложила яблочного сока и налила его в бокал для вина по самый край, так что мне пришлось наклониться и отпить немного, чтобы не расплескать. Я пила, а она рассказывала мне про свою поездку в Лондон и спрашивала, как дела в известных музеях страны. Она ошибочно приняла мою потрепанность за богемский шик на французский манер и явно подумала, что я художница или около того. Дошла до того даже, что стала хвалить Бриджит Райли и движение оп-арта, о котором я не знала ничего, затем она стала убеждать меня не рисовать прямо на стенах и подсказала хороший магазин художественных товаров. Я не знала, как вежливо вывести ее из заблуждения по-немецки, так что сидела с неясной улыбкой и озадаченно молчала. Видимо, это возымело эффект, потому что Э.Г. сказала мне через пару дней, что фрау Беккер решила принять меня в качестве субарендатора. Подозреваю, что на самом деле она захотела встретиться со мной, чтобы увидеть «настоящую» белую европейку. При всей молве, будто Берлин толерантный и открытый ко всем город, здесь все еще попадаются бесстыжие расисты.