— О, спортсмен из меня никудышный, — усмехнулась она. — Длинные ноги как правило спотыкаются друг о друга.

— Все равно было бы весело. Может, как-нибудь в следующий раз, Эм? — спросил он.

— Не думаю, но спасибо за приглашение.

Она уже собиралась уходить, как вдруг он резко обнял ее на прощание, прижав Эммины руки к телу. Она подавила стон. За время своего пребывания на «Ранчо» она научилась избегать его объятий. Но всего неделя вдали от этого места, и ее защитные реакции ослабли. Она неподвижно застыла в его цепкой хватке и отгоняла прочь мрачные мысли о режущих предметах и море крови.

Его крови.

«Как вам такая фантазия, доктор Розенштейн? Я вижу будущее, полное крови, расчленёнки и ужасающего понимания того, что Чёрч не превращал меня в убийцу… а просто выпустил его на свободу».

ЧЁРЧ

Сигареты горят, как она. Их дым хранит воспоминания о ней, и просто знание того, что, скатывая их, она облизывала эту папиросную бумагу, которая сейчас сминается у меня между губами…

Я не люблю курить. Но я люблю эти сигареты.

После того, как Эмму увезли в отделение неотложной помощи, после того как там появились Марго с Джерри, и она нацепила на себя маску заботливой, любящей матери, я поехал домой.

Вернулся к себе в спальню.

Стянул с кровати одеяло.

И вот она.

Один или два литра ее крови, впитавшиеся в волокна, отпечатавшиеся на хлопке.

От матраса, само собой, придется избавиться. Появится плесень, от нее заведутся клопы. А может, и ещё что похуже. К тому же, находиться там я больше не мог, а оставь я матрас, Марго бы точно его выбросила.

Неприемлемо. Никто не смеет приближаться к жизненной силе Эммы.

Поэтому я лег на кровать. Растянулся рядом с ней, вдыхая её аромат.

Эмма не могла умереть. Она бы не умерла. Я отказывался допускать даже такую возможность. Я вовремя к ней успел. Я практически все делаю идеально, и той ночью это не должно было измениться.

Но если честно… Жаль, что меня там не было. Жаль, что я не видел, как вонзилось лезвие. Как хлынула кровь. Должно быть, это было прекрасно — создавать такое внушительное пятно.

Я положил на него руку и мог поклясться, что все еще чувствовал ее сердцебиение. Еле ощутимое, но всё же оно было, стучало только для меня. Только для меня.

Я знал, что должен ее отпустить. Не по-настоящему и не навсегда. Но между нами будут стены, решетки, другие люди. У нее в голове, у меня на пути. Это всё испортит. Было бы неплохо сохранить себе это пятно. Чтобы литры ее крови всегда оставались рядом, чтобы мы хоть как-то могли быть вместе.

Но это было неприемлемо. Может, я и социопат, но не сумасшедший.

Поэтому я вытащил матрас через заднюю дверь. Вытолкал его на задний двор. Протащил сквозь деревья и выволок на небольшую поляну, которую сделал много лет назад, когда еще учился в средней школе, и осознание того, что я — чудовище, довело меня до пиромании.

Признак большинства серийных убийц, если вы не в курсе.

Канистра с бензином стояла на своем прежнем месте. Как и водонепроницаемые спички.

Матрас горел отлично, даже лучше, чем сигареты. Пламя с ревом ожило и поглотило сердцебиение, заставив кровь кипеть и сворачиваться. Оно превратило всё в дым и развеяло по ветру.

Иногда, когда я вспоминаю тот момент, мне хочется думать, что дым долетел до больницы. Что, возможно, всего через несколько минут Эмма его вдохнула. Возможно, они снова стали с ней единым целым. Возможно, она разделила этот момент со мной.

Теперь у меня закончились сигареты — от них остался лишь пустой серебряный портсигар. А от матраса — лишь квадрат выжженной земли.

Полагаю, это значит, что пришло время завладеть большим.

Чёрч не шевелился. У него это отлично получалось — при необходимости он мог часами стоять без движения. Обычно мать в наказание ставила его в угол, и любое, даже незначительное движение означало удар ремнем, так что он быстро научился превращаться в живую статую.

Несмотря на всю его внешнюю неподвижность, сердце Чёрча бешено колотилось. Он с трудом контролировал дыхание. Его нервные окончания вибрировали от напряжения.

Эмма спала на его кровати. Уточнение — на новой кровати. Пепел от старого матраса смешался с землей, и теперь покоился под слоем умирающих листьев и грязи, оставшейся после нескольких дождливых дней. Эти унесенные ветром и дымом литры ее драгоценной крови.