Она исчезла через три месяца после последнего убийства в Треверберге в 1995 году. К сожалению, архивы детского дома не сохранились, три года назад там произошел страшный пожар, который уничтожил все личные дела сирот за всю историю, и глубже заглянуть Эдоле в душу не вышло. Выписка из психиатрической клиники, где она проходила лечение после смерти дочери, не говорила ни о чем, кроме глубокой депрессии и неуточненной шизофрении, которую особо не исследовали, списав все на стресс. Читая эти записи, Аксель подумал о том, что, будь врачи чуточку внимательнее, всего этого можно было бы избежать.

Энн Лирна появилась в Треверберге без шлейфа прошлого. Документы оформила официально, получила вид на жительство, открыв кофейню. По подтвержденной фальшивыми, но весьма качественно сделанными бумагами легенде она получила наследство в Чехии, продала квартиру там и купила в Треверберге. Кофейня – не ахти какой бизнес, и внимания молодая бариста к себе не привлекла.

С ее братом все было интереснее. Он окончил Венскую академию художеств. Затем – Венский институт психоанализа, где познакомился с Аделией Ковальской, которая проходила там переподготовку. Они поженились, прожили вместе два года и развелись. Аделия вернулась в Варшаву, Александр остался в Вене. В 1990 году он пропал, чтобы появиться в Треверберге под именем Алексона Магдера весной 1994-го.

Допрос Ковальской показал, что она также не раскусила своего мужа, но «он ее пугал». Факт их брака следственную группу удивил. А Ковальская попала в незавидное положение, которое заставило ее быстро свернуть деятельность в Треверберге. Доказать ее причастность к убийствам или хотя бы то, что она что-то знала, не представлялось возможным, но молва все решила за следствие. Несколько десятков человек даже вышли к бизнес-центру, протестуя против женщины, связавшей свою жизнь с маньяком.

Аксель отпустил ее в Варшаву, но попросил польских коллег последить за ее дальнейшими действиями. Меган, дочь Аделии, пришла в себя. Об инциденте у лесного озера она ничего не помнила. Возможно, память вернется всполохами ночных кошмаров, но тут уж мать-психиатр поможет. По меньшей мере тем, что вовремя обратится за помощью, а не станет тянуть.

Кристианна Магдер уехала из города. Грин подозревал, что она, как все в этом дебильном деле, сменит имя и затаится где-нибудь в глубинке, чтобы переждать волнения и ненависть жителей Треверберга. Александр Мерт вышел из больницы, но попал туда снова, узнав о том, что дела раскрыты. И о том, кто скрывался за личностью маньяка, – они с Алексоном дружили.

– Я думаю, что нужно воспользоваться предложением шефа и отправиться в отпуск, – нарушил тишину Карлин, заметив, что Грин отвлекся от чтения готового отчета и снова погрузился в черную меланхолию. – Как ты считаешь, может быть, нам рвануть на Гавайи?

Они вернулись в управление сразу же, как получили разрешение доктора Тайлер. Изучили нарытую Трессом с командой и Логаном информацию, проверили все улики, все данные из архивов. Карлин составил психологический портрет Рафаэля, Грин раскрыл последовательность событий. Отчет получился замечательным. Жаль, что написан он детской кровью и слезами взрослых мужчин.

– Мне больше по душе Мальдивы, но я не против отдохнуть. На полную катушку. Только сдам этот дебильный рапорт. Надеюсь, Старсгард не потребует его переделать.

Карлин посмотрел на стену, с которой уже сняли все фото, нити и карты. Им действительно следует отдохнуть. Взять две, а то и три недели. Или даже целый месяц. Не думать о том, что остается в прохладном и недружелюбном Тревреберге, не искать ответы на вопросы, на которые их найти нельзя, не проклинать себя за ошибки и невнимательность.

Аксель пустил документ на печать. Ему и команде удалось раскрыть два громких дела за несколько месяцев. И это расследование перевернуло душу. И как водится, в кризисной ситуации он все чаще обращал свои мысли в те годы, когда ему не приходилось решать моральных дилемм. Он просто служил. Он вспоминал тайные миссии, охоту на опасных и странных людей, которых впору назвать «тварями», но никак не людьми. Он был счастлив находиться в закрытом засекреченном подразделении, которое состояло из ученых и первоклассных военных. Где он постепенно менялся, раскрывая себя и мир. Где не нужно было искать ответы на философские вопросы. Просто была цель. Миссия. Надежные плечи сослуживцев рядом. Отличный командир. Аксель вспоминал, что чувствовал тогда, и ловил себя на осознании, что хотел бы вернуться. Вернуться хотя бы на год, чтобы вычистить мысли и душу. Если Клиффорд, руководитель закрытой группы, его примет. Акселя комиссовали по ранению, а ущербные в элитный спецназ не возвращались.

Он не помнил, что случилось, сказали, что врачи вытащили его буквально с того света. Но после окончания расследования прошлое проступило в сознании, и ему не нравились те образы, которые полезли в душу, как черти из табакерок.

Грин бросил на Карлина мутный взгляд и заглянул в ящик стола. В кожаной визитнице лежало несколько десятков карточек важных людей со всего мира. Он достал нужную и посмотрел на выцветшую бумагу. Прошло столько лет. Актуальны ли контакты?

– Я подожду тебя в кафетерии, – неожиданно выдал Карлин.

Аксель кивнул. Когда за другом закрылась дверь, он протянул руку к сотовому и набрал знакомый номер. Палец задрожал и замер, но опустился, так и не нажав на заветную кнопку. Детектив отложил аппарат, не выключая его, опер лоб на руки и уставился на экран. Мгновение назад он был готов умолять командира забрать его к себе, а сейчас будто проснулся. Выход ли это? Нет. Со своими демонами он должен разобраться сам. Без попытки убежать.

С ним никто не заговаривал об Энн, никто не вмешивался в его дела, никто не пытался пробраться в душу. С Карлином они заключили молчаливый договор о ненападении, а остальным хватило лишь взгляда, чтобы понять – это не тот разговор, который стоит начинать с детективом. Старсгард представил следственную группу к награде. О них писали газеты. У него брали интервью, хотя Аксель не помнил в деталях, с кем и о чем говорил. Фото Энн долго не сходило с передовиц. Пришлось поставить охрану в госпиталь. А потом и вовсе перевести ее в наглухо засекреченное крыло коматозников, где даже персонал не знал настоящего имени больного.