А я уже лихорадочно разгребал смерзшиеся пласты грязного снега, разбрасывал в стороны комья обледенелой земли под тем самым деревом, где в ту жуткую ночь закопал золотую зажигалку "Картье", потерянную Гельмутом Хартманном, найденную мною и Дженни. Которую мы так легкомысленно хотели подарить моему Водиле... Но вот из-под мерзлой земли показался кусочек тряпочной ветоши и я возблагодарил Всевышнего, что ветошь была промаслена! Она не сгнила, не рассыпалась, не разорвалась, когда я, упираясь всеми четырьмя лапами, скользя по подтаявшему подо мной снегу, тащил ее из мерзлой земли.

– - Тебе помочь?
– - Мысленно спросил меня Рэкс с той стороны автобана.

– - Обойдусь...
– - ответил я ему и вытащил этот проклятый комок ветоши.

Раскатал его когтями и выволок из него золотую зажигалку "Картье"!

Прихватил зажигалку зубами и, совершенно обессиленный, вернулся на обочину автобана. Дождался, когда поток машин слегка поредел, и неторопливо пересек проезжую часть.

Подошел к Монике фон Тифенбах-Хартманн и положил эту зажигалку у ее ног. В конце концов, Моника тут совершенно ни при чем...

Аэропорта я практически даже и не видел. Несмотря на то, что все окружающие меня, даже Дженни, накануне прожужжали мне все уши, какой аэропорт в Мюнхене. И по величине, и по комфортабельности, и по инженерной мысли. Последнего я не понял, но сообразил, что это -- что-то особенное!

Однако увидеть аэропорт мне так и не удалось, и только лишь по собственной вине.

Я категорически отказался от поводка с системой ремешочков на фигуру, и попросил, чтобы до самолета меня донесли в сумке, как это делал когда-то мой дорогой Водила. В эту же сумку можно положить и все документы, следующие вместе со мной, и спутниковый телефон с инструкцией, и какой-нибудь жратвы на дорогу. Хотя Дженни уверяла меня, что в самолете обычно потрясающе вкусно кормят, и, причем, абсолютно на халяву. У Дженни был большой опыт полетов...

За свое категорическое решение не надевать поводок я поплатился самым жестоким образом -- во-первых, сидя в сумке, я так и не увидел хваленый Мюнхенский аэропорт, а во-вторых, Таня и Фридрих настояли на том, чтобы до Санкт-Петербурга я летел в Рождественской красно-золотой жилетке! Они еще хотели, чтобы я надел и манишку с "бабочкой", но тут я решительно положил конец их тщеславным притязаниям и от манишки с "бабочкой" отказался наотрез.

С пограничниками была предварительная договоренность, что я не буду проходить общий паспортный контроль, они и так проверят мои бумаги и меня самого -- на оружие и наркотики. Такая проверка обязательна для всех, садящихся в самолет. И если с этим делом у меня будет все в порядке -Специальная стюардесса (кстати, очень красивая девушка в Специальной замечательной форме и нелепой шапочке на голове) пронесет меня в сумке через Специальный служебный проход по Специальному выдвижному коридору прямо в самолет -- на мое место в Специальном салоне первого класса для очень высокопоставленных Специальных пассажиров.

Я вообще заметил, что словом "Специальный" немцы обожают выделять любое, даже самое незначительное явление, хотя бы мало-мальски отличающееся от обычного. И это должно подчеркивать исключительность положения, доступного не каждому...

Прощание было каким-то расслабленным, грустным -- словно ни у кого уже не осталось физических сил для достойного проявления своих чувств и эмоций. Да так, наверное, оно и было...

Герр Лемке уважительно пожал мне лапу. Глядя куда-то сквозь меня, Моника приложилась к моей морде сначала левой щекой, потом правой, и перекрестила меня...

"Полицайхундефюрер" Клаус приподнял меня, поднес к самому своему лицу и вдруг неожиданно прошептал мне на ухо на чистом Шелдрейсовском языке:

– - Найдешь своего приятеля -- шофера, передай ему, что он оправдан и свободен от всяких подозрений. Это мне сказали ваши.

– - Спасибо, -- ответил я ему и неловко лизнул его в нос. Рэкс прижался ко мне своей огромной мордой, а я обхватил его лапами за толщенную шею, и мы немного постояли так, не сказав друг другу ни слова.

Профессор Фолькмар фон Дейн потряс мне обе мои передние лапы. Дженни тихонько поскуливала, пыталась лизнуть меня в морду и чего-то вякала о любви, хотя я четко видел, как она "положила глаз" на Рекса...

Таня Кох открыто плакала, тискала меня и шептала, что если бы не я... И что я принес ей счастье!

А потом я просто прыгнул на худенькое плечо Фридриха фон Тифенбаха, обхватил его голову лапами и, не помня себя от нежности и печали, стал ему что-то бормотать и бормотать по-нашему, по-Животному!.. Я знал, что он не понимает ни слова, но у меня тоже не осталось сил на Телепатию по-Шелдрейсовски, и поэтому я весь в слезах, как какой-нибудь маленький-маленький Котенок, продолжал прижимать к себе Фридриха, ставшего мне таким родным и близким, как Шура Плоткин, как Водила, как все, что мне безумно дорого на этом свете..

– - Ты не вернешься, -- тихо сказал Фридрих.
– - Я знаю. Я вижу тебя в последний раз. Мне совсем немного осталось жить. И если когда-нибудь...

– - Да! Да, конечно!..
– - прошептал я все-таки по-Шелдрейсовски.
– - Я буду звонить тебе... И, пожалуйста, не забывай -- таблетку от давления и полтаблетки "Бромазанила" на ночь. Я предупредил Дженни...

– - Спасибо, -- сказал Фридрих и мы с ним просто расцеловались самым настоящим образом.

Описывать два с половиной часа полета от Мюнхена до Санкт-Петербурга -вряд ли имеет смысл.