Она возвышалась над мужчинами, словно мама-жирафиха над неокрепшими жирафятами. Если бы это водилось за людьми, она бы непременно каждый день вылизывала им макушки, — полагал Влад.

«Не могу поверить, как тебе удалось какими-то куклами заставить грохнуться меня в обморок», — писала она, и ручка дрожала от негодования.

Влада забавляло то, как пытается она казаться железобетонной. Как демонстрирует всем свою скорлупу, не замечая, что скорлупа эта уже расколота, что стоит приложить усилие в нужном месте, как от неё не останется и следа.

Разведена, есть ребёнок: девочка по имени Ямуна. Семь лет назад у Юлии был период увлечения востоком, томной жаркой Индией, который прошёл так же внезапно, как и начался. Но он оставил свои следы: в свидетельстве о рождении дочери, в строке «имя» значилось название индийской речушки, быстроногой и шумной.

Это была робкая малышка с большими выразительными глазами. Юлия несколько раз брала с собой её к Владу, пока они втроём с Савом пили чай перед «алтарём моды», как окрестила телевизор с вечным fashion'ом Юлия, Ямуна играла в исследователя подземелий, бегая с карманным фонариком по подвалу. Бывало, мать забывалась, пытаясь повелевать ею, как всеми остальными (конечно, разговаривать женщина пока не могла, но обладала уникальной способностью демонстрировать своё отношение к тем или иным вещам осанкой и парой-тройкой незначительных мелочей в мимике, которые в исполнении любого другого человека вряд ли что-то бы значили), и тогда в глазах Ямуны загорался самый настоящий бунтарский огонь. Следуя философии, в которой была зачата и родилась девочка, можно предположить, что её душа — душа кого-то из великих мятежников прошлого.

Возможно, Юля нарастила эту скорлупу именно ради дочери.

Статью напечатали. Как и обещали, интервью на целый разворот, перемежающееся фотографиями и эскизами. Уже через день после выхода номера в тираж Юлия написала на сотовый Саву, что есть пара человек, которые хотели бы пообщаться с юным дарованием.

— Она написала: это представители модельных домов, — выдал свой комментарий Сав.

— Что им нужно?

— Ты что такой испуганный? Хотят поклониться тебе, как идолу, наверно. Я-то почём знаю. Назначишь встречу — узнаешь.

— Назначь, пожалуйста, за меня.

Сав прищурился.

— Ты ведь не сбежишь в окно?

— Не сбегу, — вздохнул Влад.

Почему-то перспектива встречи с представителями модельного бизнеса — с настоящими модельерами, а не кем-то из кустарных самоучек, вроде себя самого, или с крепкими, знающими профессионалами, сфера приложения усилий и знаний которых лежит не в будущем, а в прошлом — пугала Влада. Он не знал, как себя вести: то ли надменно — они то, против чего он фактически борется — то ли вежливо и безлично.

* * *

Весна заканчивалась на душевной, испятнанной семенами одуванчиков, ноте. Орали коты, каналы, натужно пыхтя, пропихивали под мостами последние партии оттаявшего мусора. Крыши гудели, нагреваясь с каждым днём всё больше, солнце ластилось к ним, сверкая лукавыми глазами в чердачных окошках. В соседнем к владовому доме обрушилась старая печная труба и сильно помяла припаркованный возле подъезда мотороллер. Сезоны кружились вокруг Влада, точно выведшиеся у него в подвале комары, и он вяло махал руками, надеясь разогнать время ещё сильнее. В этом году он разменял второй десяток и вступил, наконец, в третий. Многие великие начинания закладываются на третьем десятке (реже — на четвёртом), всё же, что было раньше — просто игры во взрослых. Так же, мог бы добавить Савелий, как и первая любовь: в четырнадцать-пятнадцать лет кажется, что это на всю жизнь, и что невозможно любить сильнее.

Влад никого ещё не любил — кроме своей работы. Так что в какой-то мере с детством он не расставался. И не собирался расставаться ни в ближайшее время, ни когда-либо позже.

Возможно, именно неудачные, несчастливые душевные порывы делают человека взрослее. Делают из его кожи, из коры молодого деревца, такой тонкой и такой вкусной, что, если срезать ножом и приправить муравьиной кислотой, её можно с удовольствием съесть, морщинистую броню. Укрепляют сердце, тем самым превращая тонкий душевный инструмент в мощный насос для перекачивания больших объёмов жидкостей.

Влад не имел понятия, в каком состоянии его кожа и что у него в груди. Возможно, там давно уже всё сгнило. А неокрепшую и неспособную сопротивляться внешним воздействиям шкурку он прикрывал толстой кожей пальто.

Сегодня тепло, и пальто осталось дома. Наверное, поэтому ко всему, что говорилось в его присутствии в стеклянном здании с ослепительно-белыми стёклами и чёрными бутылками без этикеток в баре, Влад имел особенную чувствительность. На встречу он пошёл в драных джинсах, в майке и ветровке с капюшоном, на которую потратил часть скопленных денег.

Это одно из отреставрированных зданий в самом начале Невского, когда ещё не слишком понятно, что это, собственно, Невский. «Дом мод» венчал четвёртый этаж, и через застеклённые, не по местным, в стиле барокко, веяниям, балконы бросал вниз высокомерные взгляды. Видно было, что он отчаянно хочет быть где-нибудь в Нью-Йорке, Эл Эй, или, на худой конец, в Париже, но за окнами всё тот же усталый старомодный Питер.

За стеклянной дверью оказалась прихожая и дверь с золочёной табличкой, а за ней — секретарша, единожды взглянув на которую, Влад укрепился в своей ненависти к глянцу.