Не думает он только, каково в этот момент настоящему юлиному ребёнку. Не думает и не спрашивает. Только Савелий вспоминает:

— Могла бы взять с собой дочку.

Они загружаются в машину. Влад располагается на заднем сидении, Сав вытягивает руки и пытается «погреть» их в неоновом свете магнитолы.

— Обойдётся без поездок, — говорит Юля.

Савелий внимательно разглядывает женщину. Лицо в обрамлении нечёсаных волос, наскоро забранных в хвост, кажется в полутьме бесконечно, постоянно стареющим. «Приблизительно на секунду каждую секунду», — говорит про себя Сав, вертит фразу так, этак, а потом продолжает свою занимательную человекологию, но не находит больше ничего интересного. По рукам на руле ползают отсветы от фонарей. Колонки что-то играют, но звук убавлен на минимум. Эти руки словно сжимают штурвал истребителя.

— Она осталась дома одна? — спрашивает он.

— Не маленькая, — говорит Юля. А потом что-то прорывается из её головы во внешний мир, и эмоции обрастает плотью слов: — Достала.

— Что достала?

Юлия жуёт губами, видно, что ей неудобно за выскочившее слово. Смотрит в зеркало заднего вида на Влада, но тот, кажется, поглощён ночью за окошком. Будто кот, что смотрит через окно свои бесконечные мультфильмы о жизни в городском переулке. Взгляд — ну надо же, точь-в-точь кошачий. Сав ждёт, и она неохотно произносит:

— Закатила мне тут концерт. Говорит, «мама не уезжай». Как будто я не имею права уехать по делам. Как будто это я — мелкая засранка, а она моя мать… Потом стала хватать меня за ноги. Я отшлёпала её и ушла.

Огрызок фразы повисает в воздухе и мрачное, тяжёлое настроение волнами расходится по салону, словно круги по воде от ушедшего на дно камня. Даже Влад его чувствует; шевелится в своём пальто, будто ящерица в шкуре, что стала ей неожиданно велика, удивлённо поднял взгляд.

— Вовсе не обязательно было ехать сегодня, — говорит Савелий, скрестив на груди руки.

— Ерунда.

— Ты должна заботится о дочери…

— Я же говорю — ерунда!

Она повышает голос — будто бы всего на толику, но он гремит на всю машину. В капоте лязгает, Влад дёргается и стукается головой о нависающую над ним пластиковую ручку.

— Забудь. Это моя дочь и я здесь решаю, что я делаю правильно, а что нет.

— Сейчас направо, — командует Влад, углядев в окно какой-то ориентир.

Они проехали два моста, чуть постояв в пробке на втором, миновали все возможные острова и углубились в королевство заборов и бесполых двухэтажных домов, перемежающихся выродками девяностых, устаревшими новостройками, достаточно, на взгляд Юли, уродливой наружности. Этих уже никто бы не посмел бы назвать бесполыми: страшно, они сгрудились вокруг, иногда подступая к самой дороге, недобро смотрят сверху вниз глазами-окошками.

Рядом порт и можно различить запах рыбы.

Юлия останавливает машину. Сзади никто не сигналит: наверное, машины здесь нечастые гости. Выкручивает руль и медленно съезжает в указанную Владом сторону.

— Здесь нет поворота.

Лучи фар выхватывают из темноты заляпанную замёрзшей грязью дыру в какие-то глухие дворы, заросший безымянными и бесполыми, не принадлежащими, казалось, ни к какому роду и виду, кустами, и несколько каменных блоков лежащих поперёк дороги. На них громоздятся снежные шапки. Сверкают зады улепётывающих псов; они отбегают на порядочное расстояние, поворачиваются и таращатся на машину, опознать их можно было только по сверкающим глазам и поднимающемуся из пасти пару.

— Бедные собачки… — рассеяно бормочет Юлия.

— Бедные? — возмущается Савелий, но негромко: — да это настоящие городские волки!

Где-то там, дальше, вздымаются громады домов с пятнами света в окнах, будто искры над невидимым за каким-то элементом ландшафта костром.

— Нам туда, — упорствует Влад. — Я здесь проходил.

— Милый мой! — говорит Юля. — Здесь нет дороги. Поищем объезд.

Она разворачивает машину, всё так резко, что пассажиров кидает то вперёд, то назад, словно они сидят верхом на Юлином запястье: рука в свою очередь покоится на рычаге переключения передач. С приборной панели падают тёмные очки, Сав демонстративно не лезет их поднимать. Скрещивает на груди руки и глядит в окно.

Проезд обнаруживается чуть дальше, между двух ларьков, торгующих сигаретами, курниками в заиндевевшем полиэтилене, шоколадками, и всякой подобной мелочью.

— Выключи фары, — командует Влад.

Юлия косится на него, но выключает, ничего больше не спросив. Бормочет:

— Ты бы ещё попросил надеть на голову чёрный чулок.

Она всё ещё смущена и огорошена своей вспышкой. Машина заворачивает в переулок и медленно крадётся среди припаркованных автомобилей, от фонаря к фонарю, от одного освещённого окна к другому. Но окна кончаются, фонари тоже, и приходится ориентироваться только по смутным очертаниям. Кажется, будто они едут по глубокому ущелью с абсолютно чёрными отвесными стенками.

— Так мы только соберём зевак, — говорит Савелий, — Это ненормально — ехать ночью без фар.

Влад заволновался:

— Включи фары.

— Какие зеваки среди ночи, — бурчит Юлия. По мановению её руки вспыхивает свет.

Как раз вовремя. Они ввинчиваются в распахнутые настежь ворота, и совсем чуть-чуть места остаётся, чтобы не снести левое зеркало. Вокруг и впереди темно, будто бы здесь никто и не живёт, фары отражаются на неубранном с дорожек снегу.

— Что здесь? — спрашивает Юлия.