Не сдержала тяжелого вздоха Феодора. Теневые ничего не забывают и никогда не отступаются. А тут такой случай отблагодарить за ущерб, нанесенный их имуществу.

Пока листвяной перечислял вскрытые хранилища и ограбленные златовозы, ретивые стрельцы, задрав руки, обшарили на Рахмете одежду. Сдернули с мизинца печатку, сорвали с шеи цепочку со Священным Древом, простучали подошвы сапог — нет ли тайников.

Во дворе ждал черный «воронок» с сонным водителем, у ворот мялся перепуганный околоточный, на цепи внатяг подергивал лапами скованный листвяным заклятием Оглоед.

Рахмета в исподнем запихнули на заднее сиденье, запястья в наручниках, рот стянут подгнившей тряпкой. По бокам уселись рослые стрельцы.

За окошками потянулись частоколы Марьиной Рощи, исконного древляного поселения, обиталища служивого и торгового люда, вотчины воров и перекупщиков.

Потом под колесами застучали булыжники мостовой.

Если на Лубянку, подумал Рахмет, то беда. И себя не спасешь и друзей подведешь. Одна надежа, что и так забита Лубянка, полнится через верх задержанными по кудесным делам и для простого осужденного уже не найдётся места…

«Воронок» подле Самотеки свернул на Садовое. Миновал и Сухаревку, ощерившуюся конурками торговых рядов, пустыми в этот час, и ровный строй доходных домов по обе стороны Черногрязской — а это означало, что везут в «Таганку».

Редкие духовые светильники бросали им вслед желтушные лоскуты.

Немеркнущая еще спала — и оттого не знала, что знаменитый Соловей, былинный злодей, долгие годы наводивший страх на все приказы, принадлежащие княжескому теневому роду, препровождается по ее улицам в оковах и с вонючим тряпьем во рту на пересылку, чтобы вскоре раз и навсегда пропасть в болотах Шатуры.

Буки

Было предчувствие, что сразу поволокут в пыточную. Однако в «Таганке» не оказалось даже дознавателя. Стража ограничилась легким мордобоем, после чего Рахмета расковали, всунули в полосатую острожную рубаху и швырнули в холодную.

Весть о поимке Соловья бежала впереди него. Таганская пересылка изнутри жила своим уставом. В переполненной холодной яблоку было негде упасть, но Рахмету со всем почтением выделили местечко наверху. Он упал на неструганые доски и закрыл глаза.

Духота и запах сотен немытых тел заставили его окончательно поверить — попался! Обещание вернуться, данное Феодоре, не было пустословием, однако предстояло потрудиться, чтобы выбраться с пересылки или сбежать во время перевозки.

Лучшие места в холодной занимали признанные воры из листвяных и древляных, да коренные, сплошь налетчики да убивцы. Преступников теневого рода здесь не водилось — по княжьему повелению их уже давно содержали в своих, отдельных острогах.

Ближе к выдолбленной в углу вонючей выгребной яме жались древляные, что проходили не по блатному, а по кудесному делу. Мальчишки, вышедшие на Лубянскую площадь со своими нелепыми призывами, глупыми мечтами о равенстве между родами. Кудесный приказ вязал их пучками, но доброхотов не переводилось — тем более что накануне празднования пятисотлетия княжеского дома власть старалась держаться помягче и крикунам грозила от силы дюжина плетей. Блатные кудесных не жаловали, и молодняк жался в углу испуганным стадом.

Рахмет с любопытством прислушался к разговору, затянутому одним из коренных с доверчивым кудесным — худым черноглазым пареньком. Тот и заговорить не успел, как сразу выболтал коренному свое имя.

Охрана по одному выкликала кудесных. Мальчишки уходили и больше не возвращались — по порции горячих на спину, и домой, к мамкам-папкам, а те небось и сами добавят.

Козява — так коренной представился незадачливому кудесному — добродушно предложил мальчишке попить из своей плошки. Тот заколебался, но согласился, опасаясь оскорбить отказом.

Рахмет приоткрыл глаза — и успел заметить, как одним движением пальцев Козява выковырнул из-под ногтя невидимое глазу зернышко и уронил его в плошку. Беспечный паренек сделал несколько больших глотков — в холодной и впрямь было жарко, а от страха и у матерых волков горло сохнет. Рахмет только вздохнул, да и повернулся на другой бок.

К его лежанке протиснулся какой-то листвяной. По суетливым повадкам легко было догадаться, что он в услужении.

— Соловей, тебе Кабан велел передать…

Ну, точно!

Поспевала воровато оглянулся и приблизил к Рахметову уху тонкие, змеюками гнущиеся губы.

— Через час стража сменится, а у нас там человечек. Выведет, будто на допрос, а на дворе отпустит. Там водовозы поутру толкутся, в пустой бочке внешнюю охрану проедешь, и — здравствуй, Пресня, я вернулся!

— Ты что ж, — Рахмет отстранился и пристально посмотрел поспевале в глаза, — свободой торгуешь?

— Зачем обижаешь, напраслину возводишь, — затараторил тот, за словесами пряча боязнь, — мы ж со всем почтением-уважением, не дело это — Соловью в клетке сидеть! Сорок гривень занесешь Мирохвату-шапошнику на Хитров, там любой подскажет. А Кабан на полгода к тебе в долю войдет. Не думай плохого, не нахлебником — и бойцов даст, и пару пулеметов! Большие дела сможешь крутить!