— Арсений Петрович! — слабым голосом окликнул его подпоручик со смешной фамилией Цибулька. — Вы остались один из офицеров батальона. Принимайте командование на себя!

Пименов оглянулся. Подпоручик с помертвевшим лицом лежал среди раненых и командовал заряжанием. Рядом с ним бредил поручик, исполнявший обязанности батальонного адъютанта. У него из ушей и носа сочилась кровь.Уже третий ротный флаг закрывал тела погибших офицеров.

Пименов встал в полный рост, не обращая внимания на пули, которых почему-то становилось все меньше и меньше. Рядом с ним криво повисло на покореженном древке батальонное знамя. Полотнище напоминало огромное решето.

— Батальон! Слушай мою команду! Старшим унтер-офицерам возглавить роты и взводы!

— Сенька! Ложись, дурной! — закричал что есть мочи позабывший в тревоге за друга о субординации Васятка Щегарь. Крик дался ему нелегко: вся его щека была глубоко располосована пулей.

Стрельба на мгновение стихла. Порыв ветра отнес пороховое облако немного в сторону. Еле дыша из-за кислой вони, пораженные егеря увидели, что гренадеры закончились. Нет ни одного, всех повыбили или сбежали. Сзади и чуть правее раздалось громкое «Ура!» — зарубинские полки, развернув перекатные цепи, энергично наступали, а шведы откатывались. Оказывается, пока остатки батальона Синичкина дрались с гренадерами, по соседству происходили не менее драматичные события. Легион вступил в бой, опрокинул шведов и финскую ландмилицию и теперь преследовал отходящего врага. Слева от «кровавого бастиона» заходила по широкой дуге казачья лава, намеренная отрезать сине-желтую пехоту от леса. От их гиканья и дружного «Сары!» у врагов стыла кровь в жилах, а у людей покойного премьер-майора, напротив, само собой вырвалось дружное «Виват!».

Пименов вгляделся в тыл отступавших шведов. За спинами батальонов, готовых вот-вот обратиться в бегство, гарцевала группа всадников с такими же, как у покойников-гренадеров, белыми повязками на левой руке. Среди них выделялся один — судя по всему главный.

Сенька подхватил свой отложенный на время карабин. Проверил, хорошо ли держится кремень. Прочистил иголкой запальное отверстие, скусил патрон, точно и аккуратно сыпанул пороху на зарядную полку и прибил шомполом осаленный бумажный кулек со смертельным гостинцем. Приладился на бруствере, выложив штуцер на спину погибшего товарища. Он так привык к этой безбожной защите, что не испытывал никаких горьких чувств — даже сейчас, когда появилась возможность перевести дух. Перегорел.

— Лови, швед, гостинчик!

Он выстрелил. Удовлетворенно кивнул. Шведский командир в нарядном котелке с пышным белым султаном и с голубой лентой через плечо опрокинулся в седле.

Прапорщик не знал, что его выстрел сразил короля Густава. Не нашлось у того за пазухой золотой готовальни, какая спасла прусского Фридриха от русской пули в Кунесдорфском сражении. У шведского монарха при себе был лишь надушенный платок. Именно им фон Стедингк безуспешно попытался заткнуть страшную рану в боку короля.

Безразличное к человеческим страданиям и смертям Балтийское море все катило и катило низкие свинцовые волны в сторону берега. На желтый песок падали сосновые иголки.

— Кто мне мой сапог принесет, того в приказе отмечу! — весело гаркнул прапорщик Пименов.

Дружный смех уцелевших двух сотен егерей стал ему ответом.

(1) Изначально штиблетами назывались кожаные или суконные гамаши, гетры на пуговицах. Их носили поверх коротких сапог и панталон навыпуск.

В центре варшавского кафедрального собора Святого Иоанна Крестителя на массивном деревянном постаменте, обитым черным бархатом, стоял закрытый гроб на черном катафалке с серебряными эфемерами и знаками скорби. В изголовье скромно лежал венок из белых лилий — единственный намек на былое величие Императрицы Всероссийской Екатерины Алексеевны.

Чудовищное преступление, унесшее жизнь русского монарха по пути в Варшаву, повергло в шок не только Польшу, но и всю Европу. И повлекло за собой большие перемены. Первую можно наблюдать прямо здесь: крещенную в православии русскую императрицу принесли в католический храм, и начальник русского корпуса, генерал Романус не посмел возражать. Такова была воля польского короля. Кто знает, кем он станет дальше? Вдруг претендентом на русский престол? Выходец из Австрии на русской службе уже чувствовал себя в Варшаве не защитником власти ставленника Петербурга на польском троне, а гостем, которого терпят из приличия. И что в прошлом делали с такими «гостями» поляки тоже было известно.

Тишина в храме была почти осязаемой, нарушаемая лишь приглушенным эхом шагов и тихим шорохом тяжелых одежд священников. Свечи мерцали, отбрасывая длинные, пляшущие тени на каменные стены.

У центрального гроба стояли двое — король Станислав Август Понятовский. Позади него — генерал-поручик Аврам Иванович Романус. Король выглядел совершенно раздавленным. Он медленно протянул руку и коснулся черного бархата гроба Екатерины, его пальцы дрожали.

— Я до сих пор не могу поверить… Какой ужас, — король вытащил из обшлага камзола платок, вытер слезы. — Эта немыслимая, жестокая смерть… Как такое могло случиться? Это невыносимо… Свет померк, генерал… Для России… для Речи Посполитой… Для меня…

Романус стоял неподвижно, как высеченный из камня, лишь его глаза бегали по стенам собора.

— Ваше Величество. Мы все потрясены. Это… это удар, который трудно осмыслить. Наши донесения подтверждают… порох был, заложен под опоры моста. Ювелирная… дьявольская работа. Никто не выжил. Никто из находившихся на мосту, включая графов Чернышева и братев Паниных, карета которых следовала за экипажем императрицы. Погибло сорок два человека.

Понятовский резко обернулся. Теперь его лицо выражало ярость.