Такая ли честь быть сыном пана Коваля? Пани Шебець имела все основания называть его бабником, повесой и жеребцом. Через его спальню прошла тьма-тьмущая женщин. Даже девушка, которая для него стирала, оказалась в его кровати. Не гнушался он и замужними. Один раз я слышал, как одна женщина сказала ему: «Но я ведь замужем!» А он на это: «Разве это естественная преграда?» Была ли моя мать одной из тех многих? А я? Я просто плод человеческой слабости? Случая? Результат мгновенного удовлетворения жеребца? Выблюдок? Я никогда не слышал, чтобы мать называла пана Коваля по имени. Всегда «пан Коваль», а в письмах - «уважаемый пан Коваль».

Впрочем, чем ближе поезд подходил к Самбору, тем больше меня охватывало радостное предчувствие празднования дома Пасхи, выгоняя из головы мрачные мысли. Я представил, как мама разрисовывает воском различные узоры на яйцах, окунает их в синие, красные, жёлтые краски. В детстве я любил наблюдать, как она это делает, вдыхать медовый запах растопленного воска.

Я прикурил сигарету, глубоко вдохнул дым. Это была настоящая сигарета из турецкого табака, купленная на чёрном рынке, а не та магазинная гадость, которую спихивают не немцам.

Стану ли я курить перед мамой? Это пришло мене на ум, когда я заметил, что какой-то мужчина уставился на меня в окно двери купе. Когда я глянул на него, он отвернулся и ушёл. Но вскоре, когда я игрался сигаретным дымом, пуская его кольцами, он появился снова. На этот раз он нахально смотрел на меня, с таким выражением, словно сделал какое-то открытие.

Когда он ушёл, я решил, что его привлёк запах настоящего табака, или он подумал, что я слишком мал для сигарет. Когда поезд прибыл в Самбор, он вышел, быстро перешёл через рельсы и исчез на станции.

Тем временем отцепили локомотив и переставили на запасной путь, чтобы дозаправить водой. В предчувствии получасового ожидания, я закрыл глаза и прислушивался к той особенной тишине, которая окружает одиночно стоящий состав на провинциальных станциях. Я представил себе, как мама вынимает паску из печи. Вдруг послышались тяжёлые шаги. Они стихли перед моим купе. Внезапно отворилась дверь.

Передо мной появился высокий гестаповец в очках. Сзади, за дверьми, стоял тот ищейка.

– Документы!
– рявкнул гестаповец.

Я протянул ему свой Ausweis, который сделала Стася.

Его, кажется, удивило то, что я имею документ, но он изучал его не очень тщательно.

– Встать!

Я не спеша поднялся, но и не очень медленно, стараясь выглядеть уверенно, но не нагло.

– Ты - жид!

– Нет, я украинец.

– У тебя жидовский нос.

Я не видел своего носа, поэтому коснулся его.

– Та кто по вероисповедованию?

– Греко-католик.

– Ты ведь жид - не можешь быть греко-католиком.

– Я - украинец.

Я говорил это, понимая, что он слабо разбирается во всех этих названиях. Он не хотел меня понимать. Для него я был евреем и он пытался это доказать.

– Послушаем твоё «р».

Я застыл, потому что никогда не мог выговорить звук «р». Он всегда у меня звучал как «гргргр». Некоторым он казалось немецким, некоторым еврейским, в зависимости от их предубеждений. Меня это никогда не волновало. Лишь только когда отдельные школьники в Яворе надсмехались надо мной и обзывали меня «жидом», я злился. Уже во Львове я учился выговаривать «р» и мне это немного удалось. Я прочитал о древнем греке, который в молодости не мог выговорить этот звук, но благодаря своей настойчивости и работоспособности научился и стал известным оратором. Моё «р» улучшилось не настолько. Пани Шебець говорила, что оно звучит как «немецко-еврейский гуляш». Я хотел всё это рассказать гестаповцу, но он снова зарычал:

– А ну скажи «р»!

У меня получилось какое-то приблизительное подобие этого звука, который полностью не удовлетворил немца, а меня тем более. Направив на меня оружие, он приказал идти с ним. На станции он повёл меня в мужской туалет, в котором никого не было, за исключением одного вспомогательного полицейского - «чёрного».

– Кто это?
– спросил «чёрный» ломаным немецким языком, стряхивая свой пенис.

– Жид, но не признаёт этого.

– Вы проверили его на обрезание?

– Для этого я и привёл его сюда.

Он приказал мне спустить штаны.

– Покажи свой Schwanz [34]– закоти его.

С этим была проблема. Или от страха, или от стыда, мой пенис сморщился. Теперь он смотрелся как малюсенький пицык, который терялся в складках кожи. Я пришёл в замешательство. Хотел поднять штаны и сказать немцу, что я - еврей, независимо от последствий.

Тем временем «чёрный» посветил ручным фонариком на мои гениталии. Немец поправил свои очки, взял в руку мой пенис, оттянул его шкурку. Его нос был настолько близко, что я ощутил его дыхание.