– Когда мы, наконец, засядем за отчет?
– вопросительно ворчит Славик. Три месяца! Три месяца сидим на этой станции и не можем уразуметь, что внутренний мир человека не может быть и никогда не станет общественным достоянием... Хоть ты ему, Ольга, скажи. Он все думает, что меня случай с Ильей ополчил против поливита...

"Славик, конечно, прав, - думает Егор.
– Быть ему руководителем отдела Совести. Потом. А сейчас у нас конкретное задание сектора по изучению социальных последствий развития науки и техники: дать рекомендации где и как можно использовать эту странную машину - поливит. Обнажитель душ, как еще называет его Славик".

– Вы, наверно, устали, ребята?
– робко спрашивает Оля.
– Я ненадолго. Загляну куда-нибудь - и домой. Так хочется побыть зрячей, полюбоваться осенью.

И уже тревожно - к Егору. Ищет лицом, будто радаром:

– Вы не сердитесь на меня, Егор? А то все молчите и молчите...

Ласковая моя. Смешная девчонка. Несмышленыш упрямый. Я мало знаю слов, в которые сразу веришь. Ну как тебе рассказать, что дождь уже кончился и стволы желтого света выросли в нашей роще? Что засыпает полуденным сном речка, и вода тщетно пытается смыть у берега отражения багряных и золотистых крон. Как объяснить тебе, Оля, что сейчас мне тоже хочется писать стихи?

Вот что я сделаю. Не скажу тебе ни слова, а сяду в свободное кресло поливита и подключу твое сознание к себе... И тогда ты сама все поймешь. И узнаешь, почему я так упорно молчу.

Егор словно невесомый. Словно хватил лишку молодого вина. Молча садится во второе кресло. Надевает биошлем. Лицо Ольги все еще ищет его, ожидает ответа.

– Подожди еще минутку, Оля...
– шепчет Егор.

НЕДОСТРОЕННЫЙ ДОМ

Модуль чуть тряхнуло: еще одна река, блеснув широким серебристым плесом, уплыла вдаль. Дальше - поле, лес, какой-то маленький город, опять поле, паутина дорог...

Илья переезжал.

В школе Садовников после неудачного экзамена и разговора с Иваном Антоновичем он объявился недели через две. Загорелый, обветренный, веселый. Друзьям он сообщил, что только что вернулся из Северной Америки, откуда привез уникальную запись. В Школе знали: Илья с детства увлекается голографическим кино, в частности съемками деревьев, и вовсе, чужд хвастовства. Раз говорит, уникальная, значит так оно и есть.

В библиотеке, куда Илья принес целую коробку книг-кристаллов, возле проектора сидел Юджин Гарт. Он просматривал новинки.

– Долги - наше богатство?
– кивнул Гарт на коробку и улыбнулся всепрощающе и радостно. "Я рад тебя видеть, - говорила улыбка руководителя школы.
– Как читатель ты, конечно, баламут и годами путаешь личное с общественным. Ладно, я прощаю тебе это. Я готов простить тебе большее неудачу с экзаменом, но все же хочу знать: что ты намерен делать дальше?"

– Я не понял греха, Юджин, и уехал в Калифорнию, - сказал Илья, высыпая кристаллы в бункер коллектора.
– Я его чувствовал - грех. Еще когда от Анатоля уходил - чувствовал. А понять не мог. И когда Иван Антонович меня отчитывал - тоже не мог. Думал так: ну, пусть метод порочен, - виноват, согласен, - но ведь главное-то достигнуто: понял я беду человека, понял... Начал в Калифорнии фильм снимать - тоже не клеится... Тут-то дерево и объяснило мне все.

– Ассоциации?

– Да, что-то похожее... Я давно хотел подсмотреть жизнь секвойи. Даже имена ее - музыка. Веллингтония, Мамонтовое дерево... Нашел такое. Не секвойя - красавица. Высота - сто семь метров. Общие планы я за полчаса сделал, а что потом?.. С гравипоясом вокруг нее вертеться, думаю? Душа не принимает. Слишком серьезное дерево, гордое. Оно же минимум три тысячи лет прожило. В муках и радостях крону возносило. Вырастало. Эта крона как раз и напомнила мне душу человеческую. Высоко она, далеко до нее - факт... Я решил взобраться на дерево. Сам. Без помощи всяких там технических чудес. Решил - и начал восхождение.

– Как? Без страховки?
– на лице Юджина отразилось удивление.

– Нет, почему. Я запасся альпинистским снаряжением - специальная обувь, крючья, веревка с карабином... И кадры пошли косяком. Оригинальные, неожиданные, смелые. Потому что я повторял путь дерева: я вырастал вместе с ним... Так вот. Первых веток я достиг под вечер. Что за ветер там был! Какие только песни он мне не насвистывал. Вальсы, марши, гимны. И у всех одно название - Вел-линг-то-ни-я.

Илью слушало уже человек десять.

– Закрепившись, я там и заночевал. На первых ветках. Ярко светила луна. Над головой ходили темно-зеленые, почти черные, волны кроны и шумели, шумели. А я снимал сон коры и тревогу хвои... Утром я достиг вершины. С меня сошло семь потов, но я мог объявить всему миру: "Я познал душу этого дерева, потому что познал его жизнь". Там, на головокружительной высоте, я и спросил себя: "А как же ты мог подумать, мельком взглянув на срез сознания человека, подслушав несколько мыслей, что ты уже понял беду его и познал его душу? Стыдись, Илья, - сказал я себе.
– И действуй".