– А вы?

– Не понимаю, о чем вы?

– Разве вы не ищете для себя аналогичных возмещений или, как вы говорите, "компенсаций"?

На этот раз Ален забеспокоился, заподозрил, что Мегрэ знает больше, чем говорит, и застыл в нерешительности: стоит ли ему и дальше углублять разговор.

– Решитесь ли вы, к примеру, отправиться сегодня вечером в район казарм?

Комиссар спросил это скорее из жалости, дабы избавить Алена от его сомнений.

– Вы в курсе?

– Да.

– С ней говорили?

– Долго.

– И что она вам рассказала?

– Все.

– Я неправ?

– Не мне вас судить. Ведь вы сами заговорили об инстинктивном стремлении людей чем-то заменить неудовлетворенность бытием. А как насчет компенсаций у вашего отца?

Они понизили голоса, благо уже подошли к открытой двери отеля, в холле которого горела лишь одна зажженная лампа.

– Почему притихли?

– Потому, что не знаю ответа на этот вопрос.

– Не заводит ли он интрижки на стороне?

– В Фонтенэ точно нет. Слишком он всем известен, и его похождения сразу бы выплыли наружу.

– А вы? О вашем романе знают?

– Нет. Со мной дело обстоит иначе. Не исключено, что во время поездок в Париж или Бордо отец позволяет себе поразвлечься.

Он прошептал для самого себя:

– Бедный отец!

Мегрэ удивленно взглянул на него.

– Вы его любите?

Ален стыдливо признался:

– Во всяком случае мне его жалко.

– И так было всегда?

– Еще хуже. Сейчас мать и тетка слегка успокоились.

– В чем они его упрекают?

– В том, что он простолюдин, сын скототорговца, пьянствовавшего в деревенских кабаках. Курсоны так и не смогли простить ему, что стали в нем нуждаться, понимаете? А во времена старого Курсона ситуация была ещё тяжелее, ибо был более несносным и грубым, чем его дочери и сын Робер. И до самой кончины отца все Курсоны будут относиться к нему оскорбительно за то, что живут исключительно его щедротами.

– А как обращаются с вами?

– Как с Верну. И моя жена, дочь виконта де Кадёй, выступает с ними в союзе.

– Сегодня вечером вы намеревались мне сообщить именно об этом?

– Не знаю.

– Может, хотели поговорить об отце?

– Мне желательно было узнать ваше мнение о нем.

– А не были ли главным образом озабочены тем, чтобы выяснить, не разузнал ли я о существовании Луизы Сабати?

– Кстати, а как вы вышли на нее?

– Через анонимку.

– Следователь знает? А полиция?

– Их это не колышет.

– Но они займутся этим?

– Нет, если достаточно быстро выявят убийцу. Письмо-наводка у меня в кармане. О встрече с Луизой я Шабо не сообщал.

– Почему?

– Ибо не считаю, что на нынешнем этапе расследования эти факты представляют интерес.

– Она тут не при чем.

– Послушайте, месье Верну...

– Да.

– Сколько вам лет?

– Тридцать шесть.

– Когда закончили учебу?

– В двадцать пять я ушел с медицинского факультета, после чего проработал ещё пару годков интерном в больнице Святой Анны.

– Вы никогда не пытались жить самостоятельно?

Вопрос комиссара его заметно обескуражил.

– Не хотите отвечать?

– Нечего сказать. Вы все равно не поймете.

– Не хватает духа?

– Так и знал, что вы расцените это подобным образом.

– Ну не вернулись же вы в Фонтенэ-ле-Конт ради защиты отца?

– Видите ли, все проще и одновременно сложнее. Просто однажды я приехал сюда на несколько недель, чтобы отдохнуть.

– И застряли?

– Да.

– Слабоволие?

– Если хотите. Хотя было бы неточно объяснить происшедшее только этим.

– У вас сложилось впечатление, что поступить иначе было невозможно?

Ален предпочел тему.

– Как поживает Луиза?

– Думаю, как всегда.

– Не обеспокоена?

– А вы давно с ней не виделись?

– Уже два дня. Вчера вечером я ведь направлялся не к другу, а к ней. А после случившегося уже не решился продолжать путь. Сегодня тоже. Этим вечером обстановка ещё более ухудшилась с появлением патрулей. Теперь понимаете, почему уже после первого убийства общественное мнение обрушилось на нас?

– Я частенько отмечал подобный феномен.

– Но почему они набросились на нашу семью?