Клементьев выпил водку всю сразу из запотевшего стакана, большими глотками, закусил рыжим, но сладким и сочным огурцом и стал смотреть на небо над ларьком. Оно было ярко-розовым, но постепенно темнело.

Вверху, над головой, шумел плотный ветер, скрипя сучьями старого дерева. На скамейку падали черные, сожженные солнцем листья акации…

Бубнили парни.

Загадочно, приглушенно смеялись девушки у клумбы.

«Вся моя жизнь… Что-то не так…» – подумал Клементьев. Он закрыл глаза. Сквозь шум дерева, скрип и голоса донесся слабый, но удивительно настойчивый шум. Наверно, это шумело море. А может быть, ракушечник, тревожимый ветром.

Солнце село. От моря потянуло свежестью. Парк опустел – все ушли ужинать. Только с моря пробежали двое, на ходу вытираясь полотенцами, да у киоска клянчил бутылку пива знакомый велосипедист.

– У меня сад – десять вишен, а винограда не счесть, – убеждал он продавщицу. – И корова… А ты мне не веришь…

«Где же здесь пасти корову? Один ракушечник…», – думал Клементьев, наблюдая, как сереют вокруг краски. Небо словно подернулось пеплом, ракушечник стал желтым, над ларьком зажегся фонарь и превратил его в коричневый.

Буфетчица выглянула из ларька, посмотрела в одну, потом в другую сторону и стала закрывать окно изнутри большим фанерным щитом.

– Одну минуту, – оказал Клементьев. – Дайте ему бутылку пива.

– Разоритесь, если каждому пьянице будете подносить. – Женщина нехотя раскупорила бутылку.

Обрадованный велосипедист подсел к Клементьеву и стал пить из горлышка.

– Ты не бойся, братишка, – говорил он между глотками. – Я с тобой рассчитаюсь. У меня сад – десять вишен, а винограда не счесть. И корова…

– Есть ли в деревне лодки? – спросил Клементьев.

– Да есть. То есть одна лодка есть, братишка. Даже не лодка, а целый баркас. Хотите половиться?

– Не мешало бы.

– Я могу это дело соорганизовать. Как раз баркас у свата. Только он поломанный, мальчишки дно пробили. Надо дно заштопать. Плотника нанимать, братишка, надо. А тот меньше чем за бутылку не возьмется. Сам понимаешь, братишка…

Клементьев достал кошелек, отсчитал рублями пятерку.

– Когда он сможет сделать?

– Да хоть завтра. За бутылку-то…

Велосипедист аккуратно сложил деньги вчетверо и сунул в брюки, в карманчик для часов.

– У свата и парус есть. Если, братишка, парус поставить, очень далеко заплыть можно. Я место знаю – рыбы всегда навалом. Тонну можно взять.

В парке разом зажглись все фонари Буфетчица закрыла ларек на тяжелый замок, взяла с земли большую черную сумку и ушла Из кустов на дорожку выпрыгнули сразу две лягушки и начали оглядываться. Краски из серых стали темными.

Клементьев шел, глубоко зарываясь ногами в песок Сверху ракушечник уже успел остыть и покрыться ранней росой – туманною влагой, предвестником прохладной ночи, внутри же было тепло, почти горячо. Дорога до того, когда Клементьев шел сюда, была относительно ровной, сейчас же, когда с пляжа прошли на ужин отдыхающие, выглядела уменьшенной копией лунной поверхности.

Клементьев шел, ступая в чужие следы, и думал о только что прошедших десятках жизней, о которых он никогда ничего не узнает, кроме того разве, что видит их следы: рыхлые, большие – взрослых, маленькие, аккуратные – детей и подростков. Он шел, стараясь ступать в частые узкие следы, видимо молодой женщины или девушки, и думал о ней. Вот она сейчас ужинает… У нее свои привязанности, вкусы, привычки. И вот она сидит, ужинает и не знает, что кто-то идет по ее следам. И никогда не узнает.

Море сильно штормило. Синие валы катились друг за другом, шипя, с ходу выползали на пологий берег, как живые существа.

Вот и старый баркас, очевидно о нем говорил велосипедист. Дно его цело, но сам баркас глубоко ушел в песок, им давным-давно никто не пользовался: борта сухи и не пахнут ни смолой, ни рыбой. Волны пеной обвивали баркас. Вряд ли в этих местах бывают штормы сильнее этого, иначе бы незакрепленный баркас давно унесло в море.

За косой, на той стороне, у лимана горел костер. Наверно, это соседи готовили ужин. Клементьев специально завернул к лиману, чтобы пройти мимо и взглянуть на соседей.

Это была женщина. Она стояла на коленях в купальнике перед костром и раздувала огонь, время от времени кланяясь костру, как идолопоклонница. Услышав шаги, она насторожилась и застыла на коленях, вытянувшись и смотря в сторону Клементьева. Сейчас она очень напоминала суслика, застигнутого у дороги шумом автомобиля.

Клементьев прошел по дорожке краем обрыва, под которым был разложен костер. Издали, в сгущающихся сумерках, он не разглядел лица женщины. Машинально лишь отметил, что у нее хорошая фигура, длинные, разбросанные по спине волосы, и, наверно, она молода: движения ее были быстрыми и гибкими. Клементьев прошел мимо, рассматривая ее, потом отвернулся и пошел к своему лагерю. Спиной он чувствовал, что женщина смотрит ему вслед.