— Неделю не кормил — вот и все доводы, — с неожиданной жесткостью сказал Скурыгин и первым направился к лестнице. — Настойчивость — это хорошее качество, — обернулся он к Худолею. — Но, как и все остальные качества, должно иметь какие-то пределы.

— Жизнь без начала, без конца! Нас всех подстерегает случай, над нами сумрак неминучий иль ясность божьего лица! — с выражением произнес Худолей, и ни Пафнутьев, ни Скурыгин не могли понять, что он хотел этим сказать, на что намекал.

Однако, как бы там ни было, Худолей добился желаемого — разговор прекратился, и все молча поднялись на первый этаж подвала. Здесь уже было окно, сквозь немытые стекла пробивалось сильное вечернее солнце, сверху доносились человеческие голоса, и вообще создавалось впечатление, что жизнь все-таки продолжается не только в темных казематах, но и в нормальных условиях при ясном свете дня.

Пафнутьев бдительно проследил, чтобы Скурыгину не только выделили комнату в доме, но и чтобы он в нее вошел, чтобы он там остался, чтобы в ней не оказалось другого выхода, кроме того, который контролировали шаландинские оперативники. Вохмянина принесла постель, застелила широкую кушетку; следуя каким-то странным традициям, установившимся в последнее время, оставила на столе бутылку виски, три стакана, на спинку стула бросила халат.

— Отдыхайте, — сказала она. — Обед через два часа. Ванная напротив.

— Спасибо, — поклонился Скурыгин. — Вы очень добры.

— Я знаю, насколько я добра.

— Это новое место моего заключения? — спросил Скурыгин у Пафнутьева, когда они остались одни.

Вроде ничего не было сказано обидного, но Пафнутьева задел этот вопрос. Было в нем какое-то превосходство, сквозило недовольство — Скурыгин, оказывается, до сих пор обижался на то, что не позволили ему на какое-то время задержаться в своей подземной камере.

— Называйте эту комнату как вам угодно. Хоть общественным туалетом. Но выходить из нее я не советую слишком часто и слишком далеко.

— Далеко от дома?

— Нет. Далеко от комнаты. Из дома вообще выходить не следует.

— Это приказ?

— Настоятельный совет.

— И мне решать — воспользоваться ли этим советом?

— Да, решать вам. А мне решать, как с вами поступить, если этим советом пренебрежете.

— Вам не кажется, что у вас несколько жестковат тон? Освобожденный заложник мог бы надеяться на более теплое отношение.

Пафнутьев постоял, опустив голову, подошел к окну, убедился еще раз, что выбраться из комнаты этим путем невозможно, вздохнул и направился к двери.

— Вы мне не ответили? — напомнил Скурыгин.

— Отдыхайте.

— У меня остались вещи внизу... Как с ними быть?

— Вам их принесут.

— Кто?

— Сам принесу.

— Это тоже входит в ваши обязанности?

Не надо бы Скурыгину задавать такой вопрос, ох не надо бы. Услышав эти слова, Пафнутьев вздохнул, наконец, легко, даже освобожденно — теперь он может говорить с этим человеком как угодно, ничто его уже не сдержит, и никакие правила приличия не помешают задавать те вопросы, которые покажутся уместными.

— Я, кажется, начинаю понимать Объячева, — сказал Пафнутьев и, не добавив больше ни слова, вышел.

На площадке между этажами его поджидал Худолей. Глаза его радостно сияли, розоватые ладошки порхали в воздухе легко и непринужденно.

— Паша, послушай... У меня есть очень хороший товарищ, он живет в городе Запорожье на берегу Днепра, его зовут Подгорный Владимир Иванович. Он преподает в машиностроительном институте, и каждый день ректор лично выдает ему два пакета молока за вредные условия работы. Представляешь?

— В чем же вредность его работы?

— А студентки! — вскричал Худолей. — Прекрасные студентки, которые смотрят на него потрясающими своими глазами, приоткрыв от волнения совершенно непереносимые алые свои губки... А коленки, Паша, ты видел, какие у них коленки? Ты вообще-то давно видел юные коленки, выступающие из-под коротеньких юбчонок? Отвечай, давно?

— Сколько лет твоему другу?

— Вообще-то, ему седьмой десяток, но это ни о чем не говорит!

— Это говорит о многом, — мрачно сказал Пафнутьев.

— О чем же, Паша?

— Это говорит о том, что твой Владимир Иванович Подгорный неплохо сохранился на ректорском молоке.

— Ты ничего не понял, Паша! Это не ректорское молоко! Молоко коровье! Ректоры не доятся!

— Когда увидишь своего запорожского друга, обязательно передай ему от меня привет.

— Спасибо, Паша! Я так и скажу... Владимир Иванович, скажу я, тебе большой и горячий привет от Паши Пафнутьева.

— Так и скажи. Что ты там устраивал в подвале? Нашел что-то?