Здесь оратору пришлось остановиться, ибо его прервали самые разнообразные возгласы, топот ног, всяческие проявления шумной и искренней радости. Все дружно кричали: «Да здравствует дон Карлос! Да здравствует наш король!»

Эти крики непроизвольно рвались из уст людей, чьи сердца бились в едином ритме.

Герцог повелительно взмахнул рукой – и тотчас все стихли и со вниманием взглянули на говорившего.

– Да, сеньоры, – повторил герцог. – Принцесса знает сына дона Карлоса, и она приведет его к нам. Но я могу сообщить вам нечто еще более важное: пройдет совсем немного времени и принцесса станет законной супругой того, кого мы хотим сделать нашим королем. Став супругой нашего правителя, она поставит на службу ему свою власть, которая очень велика, свое состояние и, главное, свой могучий гений. Она сделает из своего супруга не короля Андалузии, как мы того желаем, но – смею надеяться, с нашей помощью – сделает его королем всей Испании. Вот почему я был прав, говоря, что только она может возглавить наше общество, мало того, я утверждаю, что она уже наша властительница. И я, дон Рюи Гомес, герцог де Кастрана, граф де Майальда, маркиз де Альгавар, сеньор множества других владений, лишенный гнусным трибуналом, именующим себя «инквизиция», всех моих титулов и всего имущества, – я воздаю ей здесь должные почести и восклицаю: «Да здравствует наша королева!»

Герцог де Кастрана опустился на колени. А поскольку строжайший этикет испанского двора запрещал притрагиваться к королеве под страхом смертной казни, то он не стал целовать ей руку или край платья, но склонился перед Фаустой так низко, что почти коснулся лицом пола.

Раздались громкие крики:

– Да здравствует королева!

Как всегда бесстрастная, Фауста приняла эти почести не шелохнувшись. Очевидно, такого рода изъявлениями преданности она пресытилась еще в те времена, когда могла считать себя папессой; тогда ей поклонялись как воплощению Бога на земле, так что эти немногочисленные «ура», как бы искренни и непосредственны они ни были, не могли взволновать ее. Однако же она соблаговолила улыбнуться.

Эта необыкновенная женщина прекрасно владела искусством покорять и околдовывать толпу и всегда интуитивно догадывалась, каков должен быть следующий шаг.

Она быстро встала и, с чарующей грацией поднимая герцога, произнесла:

– Избави Бог, чтобы я дозволила одному из наших верных подданных простираться во прахе.

Истинно королевским жестом Фауста протянула ему руку для поцелуя, после чего вернулась в свое кресло и сказала:

– Герцог, когда наш супруг взойдет на трон своих предков, то правила неукоснительного, жесткого и мелочного этикета будут тут же изменены – таково наше желание. Я – властительница и не забываю этого, но прежде всего я – женщина и хочу ею оставаться. Как женщина я хочу, чтобы наши подданные могли приближаться к нам и чтобы это не было вменено им в преступление.

Жестом, исполненным надменной грации, она указала на людей, только что приветствовавших ее:

– Вы станете первыми из наших приближенных. Вы всегда будете дороги нашему сердцу.

Засим вновь последовал взрыв исступленного восторга. В зале долго звучало самое неистовое «ура», после чего все ринулись к возвышению: каждый стремился добиться высочайшей чести – прикоснуться к своей будущей королеве. Кто-то целовал кончик ее туфли, кто-то – подол платья, другие припадали губами к тому месту, где ступала ее нога, третьи – самые удачливые и самые счастливые – чуть касались губами кончиков ее пальцев: она протягивала их с небрежным изяществом, с неизъяснимой улыбкой на устах, в которой, конечно же, было больше презрения, нежели благодарности.

Однако кто стал бы сейчас вглядываться в улыбку королевы?

Не забудьте при этом, что все эти фанатики принадлежали к высшей испанской знати и каждый имел важную придворную должность.

Пардальян, не упускавший ни жеста, ни взгляда, восхищался Фаустой, поистине блистательной в своей высокомерной непринужденности.

– Великолепная, божественная актриса! – прошептал он.

В то же время он жалел несчастных, обезумевших от одной улыбки Фаусты.

– Бедняги! Кто знает, в какие чудовищные авантюры вовлечет их эта дьявольская колдунья!

Наконец его мысль обратилась к дону Сезару: «Ну-ка, ну-ка, что-то я ничего не понимаю. Сервантес уверял меня, что Тореро – сын дона Карлоса. Господин Эспиноза совершенно недвусмысленно просил меня убить этого юношу. Стало быть, он тоже считает его сыном дона Карлоса. А уж славный господин Эспиноза наверняка выведал все до тонкостей. Но ведь Тореро страстно влюблен в Жиральду – самую очаровательную цыганочку из всех, каких я когда-либо знал (правда, за исключением некоей Виолетты, ставшей герцогиней Ангулемской). Тореро не знаком с Фаустой – по крайней мере, насколько мне известно. Он полон решимости жениться на своей невесте-цыганке. Следовательно, госпожа Фауста не может стать его супругой... если только она не собирается сделать из него двоеженца. Подобный поступок в глазах такого язычника, как я, не имел бы существенного значения, но в глазах священного трибунала, именуемого инквизицией, – это тяжелейшее преступление, каковое может привести человека на костер.

Быть может, дон Сезар, узнавший от благородной Фаусты о своем августейшем происхождении, оставит безродную цыганку ради владетельной принцессы, к тому же сказочно богатой, как только что сообщил герцог Кастрана? Хм, такое не раз случалось! Принц королевской крови не может иметь то же понятие о чести, что и безвестный Тореро. А может быть, дело в том, что госпожа Фауста, чью совесть ничто не смущает и чья изобретательность мне известна, отыскала какого-нибудь второго сына дона Карлоса и держит его подле себя? Очень может быть, черт подери! Мне с трудом верится в вероломство дона Сезара! Самое разумное сейчас – слушать. Думаю, госпожа Фауста сама сообщит мне обо всем.»

В зале тем временем восстановилась тишина. Каждый вернулся на свое место, счастливый и гордый честью, которой случай одарил его.

Герцог Кастрана заявил:

– Сеньоры, наша возлюбленная монархиня согласна все вам объяснить.

Сказав это, он поклонился Фаусте и вновь встал за ее креслом. После слов герцога все буквально затаили дыхание.

Секунду Фауста глядела в зал своими колдовскими очами, а потом заговорила мелодичным, завораживающих голосом:

– Вы принадлежите к числу избранных. Не столько даже благодаря своему рождению, сколько благодаря сердцу и уму, благодаря независимости взглядов и, я бы даже сказала – благодаря вашей учености.